Федю Зайцева с позором выгнали с урока. И мало того – выгнали, Клавдия Сергеевна ещё написала записку отцу: «Уважаемый товарищ Зайцев, прошу обратить внимание на поведение Вашего сына. За последнее время Федя очень разболтался: на уроках подсказывает, много разговаривает со своей соседкой, а сегодня пытался кукарекать из-под парты».

– Покажешь эту записку папе, – сказала Клавдия Сергеевна, – и пускай он на ней распишется. Понял?

– Понял, – угрюмо ответил Федя и стал собирать книжки. «Ох и вредная у нас учительница!» – подумал он.

Но кто его дёрнул кукарекать? Сидел бы себе спокойно, и от отца бы не влетело. А теперь пойди покажись ему со страшной запиской. Отец такой выговор закатит – не обрадуешься. И во всём виновата Софка. Это она всё подбивала: «А ну-ка, Федя, кукарекни! Все мальчишки должны быть смелыми». Ну, Федя и показал себя. Софка-то осталась в классе, а он… ох и жизнь пошла!

Вообще эта Софка была какая-то странная девчонка. Федя сидел на задней парте один, а Софка взяла переложила к нему свой портфель и заявила: «Мне отсюда лучше на доску смотреть. Я дальнозоркая. Теперь будем вместе».

Федя хотел было взбунтоваться, но, увидев, что у Софки на руке настоящие часы, смирился. С часами хорошо сидеть, можно в любое время узнать, сколько минут остаётся до конца урока.

Ну и с тех пор у них пошло: что ни урок – то сплошные разговоры с Софкой и сплошные замечания от учителей.

Отец у Феди работал мастером на заводе. Человек он был строгий, молчаливый. А если уж скажет слово, как топором отрубит. Всё будет по-отцовскому. Например, запретил он Феде два дня выходить на улицу за то, что Федя сказал бабушке, что она разбирается в пионерских делах, как свинья в апельсинах, – и Федя сидел дома как миленький. Или вот другой случай: Федя взял на своём велосипеде да и стал выделывать разные фокусы: управлять ногами, ездить задом наперёд, и врезался в дерево. На колесе образовалась «восьмёрка», руль был свёрнут, а рама поцарапана. Отец посмотрел на велосипед и сказал: «Хватит! Раз не умеешь беречь вещь, не будешь кататься целый месяц». И всё было, как сказал: Федя не катался ровно тридцать один день.

А какое наказание отец теперь выдумает – неизвестно.

Да, впрочем, не так было страшно для Феди наказание, как мысль о том, что отец опять разволнуется и у него будет болеть сердце. Ему врачи давно запретили волноваться, и дома, например, мама всегда создаёт для него покой. И Федя отца бережёт: не топает ногами в комнате, не поёт, а Вовку-соседа бьёт только на улице. А сегодня он не удержался – сорвался.

Федя бродил по улице после школы и долго раздумывал, идти домой или не идти. Может быть, сесть на какой-нибудь поезд и уехать на целинные земли? Или вот неплохо было бы, если бы его легонько сбил автобус. Ударил бы крылом несильно, и Федя пролежал бы дома дней десять, и всё бы забылось: и его кукареканье, и записка. А к нему могла бы приходить Софа с конфетами и печеньем, каким она всегда его угощала на уроках.

Но когда уже начало смеркаться, Федя решил, что лучше всё-таки не сталкиваться с автобусом, и пошёл к своему переулку.

Дома мамы не было, и Федя, съев холодный обед – это его пускай девчонки разогревают, а он не хозяйка! – уселся за телевизор. Но мысли о записке не давали ему покоя. Показать её папе или не показать? А вдруг отец разволнуется, с ним опять плохо будет?

«Ну, Софка, погоди, я тебе тоже что-нибудь подстрою!»

А что, если пойти и отлупить Софку? Раз с ним произошло такое несчастье, пускай она тоже поплачет.

Сказано – сделано. Федя быстро оделся. Девочка жила через переулок. Он поднялся к ней на второй этаж и позвонил.

– Федя, это ты? – сказала Софина мама, маленькая черноволосая женщина, открывая дверь. – А Софы нет дома. Что ей передать?

– Скажите, что я приходил… по делам.

– А может быть, ты её в комнате подождёшь, если что-нибудь важное?..

– Нет, спасибо, – ответил Федя, а сам решил, что дождётся Софку у парадного.

Он вышел на улицу и вдруг увидел, что навстречу идёт Софка. Она шла, размахивая чёрной папкой с нотами, и гнала, как мячик, перед собой консервную банку.

– Софка, стой! – Федя схватил её за рукав и наступил на банку ногой. – Ты что меня подговаривала, чтобы я кукарекал?

– Ничего, отдай банку.

– Банку… А вот как я тебе дам сейчас, тогда будешь знать.

– Ха, подумаешь, какой храбрец нашёлся: на девчонках силу пробовать! Да мало ли что я тебе скажу! Вот бросься с десятого этажа – ты бросишься, да?

– С десятого не прыгну, а со второго могу.

– Ну вот прыгни!

– Ты мне зубы не заговаривай! Нашла дурачка, я пойду прыгать, а ты – домой?

И Федя что есть силы дёрнул её за рукав. Потом он хотел стукнуть Софку по голове, размахнулся, но тут она вывернулась, и Федя, стоявший одной ногой на банке, чуть-чуть не шлёпнулся на землю. Девочка понеслась к дому. Федя растерялся, а когда сообразил, что надо догонять её, Софка уже была у своей двери.

Дела были совсем плохи. Теперь Софка со зла разболтает, что он получил записку, а её мама возьмёт да и позвонит Фединой маме – и тогда каюк!

Федя побежал к себе домой в надежде, что его мама не пришла с работы и он сможет выключить телефон. Но когда он подошёл к своей двери, он почувствовал, что на их лестничной площадке пахнет чем-то жареным.

Мама хлопотала на кухне. Увидев Федю, она его поцеловала, потрепала волосы и весело спросила:

– Ну, как дела?

– Ничего! – нарочито бодрым голосом ответил Федя, а про себя добавил: «Ничего хорошего!»

С горя он пошёл в чуланчик и принялся проявлять собственные фотографии. Вчера было воскресенье, и Федя снимал папу и маму на фоне стоявшей в переулке чужой «Волги».

Но в чуланчике также не повезло. Федя засветил плёнку и облил себя проявителем. На белой рубашке появились коричневые пятна. Федя опять разозлился на Софку. Она во всём виновата! Но тут пришёл контролёр из газовой конторы и попросил маму расписаться в своей книжке.

– Федя, у тебя есть карандаш? – спросила мама.

– Есть! – крикнул Федя из чулана. – Возьми в моём портфеле!

Мама расписалась. Но как только контролёр ушёл, она немедленно позвала сына в комнату.

– Что это значит? – спросила она. В руках у неё была записка от Клавдии Сергеевны.

Вот чёрт дёрнул Федю сказать, что у него есть карандаш в портфеле!

– Да так… – сказал Федя, – нам всем такие написали.

Мама прочла записку один раз, потом второй и вдруг тихо сказала:

– И ты считаешь это – ничего особенного?

– Ну, мама, ведь сама-то учительница не ругает меня, а просто сообщает о моём поведении. Так что ж тут такого!..

– Это безобразие, Фёдор! – повысила мама голос. – Мы с папой вдвоём трудимся, ничего для тебя не жалеем, а ты?! Ну погоди, придёт папа…

– Мама, – тихо сказал Федя, – я тебя очень прошу – не говори папе.

– А ты почему себя так ведёшь? Почему?

У Феди тряслись коленки – вот докукарекался!

Мама ещё долго кричала, а потом хлопнула дверью – ушла на кухню.

И вскоре пришёл отец. Федя слышал, как он, моя руки на кухне, разговаривал с мамой. Но она о записке пока не говорила. «Наверно, скажет после обеда, чтобы аппетита не портить», – подумал Федя. Он принялся за уроки. Но, конечно, ни одна задачка ему не шла в голову. Он всё время ловил обрывки разговоров отца с матерью. Однако мать – ни слова о записке.

И вдруг раздался телефонный звонок. Папа подошёл к аппарату.

– Да, это я, – сказал он. – А что такое, Софа? Я тебя слушаю.

Федя быстро-быстро побежал в переднюю и хотел улизнуть на улицу, но здесь его задержала мама.

– Куда пошёл – гулять? Сиди дома! – строго сказала она.

– Не может быть! – продолжал свой разговор папа с Софой. – И его выгнали?!

Расплата приближалась. И как Федя эту Софу ещё раньше не пристукнул?!

Отец, закончив разговор, положил трубку и хмуро посмотрел на Федю:

– Где записка?

Федя принёс свой «камень». Отец прочитал записку, вынул из верхнего кармана пиджака тонко очинённый карандаш и быстро расписался на ней. Потом он медленно погладил себя рукой по сердцу.

– Ну что? – тихо спросил он. – Взгреть?

– Как хочешь, – ответил Федя, отводя взгляд в сторону.

– Ты сегодня приходил к Софе?

– Приходил.

– И вы действительно договорились о том, что с завтрашнего дня будете хорошо себя вести? Был такой разговор?

Федя хотел сказать: «Был», но потом, решив быть до конца честным, сказал:

– Нет, папа… Но завтра будет!