Я узнал её сразу благодаря искусству фотографа и особенности некоторых лиц быть узнанными без колебания на любом, даже плохом изображении, так как их черты вырезаны твёрдой рукой сильного впечатления, возникшего при особых условиях. Но это было не плохое изображение. Неизвестная сидела, облокотясь правой рукой; левая рука лежала на сдвинутых коленях. Особый, интимный наклон головы к плечу смягчал чинность позы. На девушке было тёмное платье с кружевным вырезом. Снимаясь, она улыбнулась, и след улыбки остался на её светлом лице.

Главной моей заботой было теперь, чтобы Синкрайт не заметил, куда я смотрю. Узнав девушку, я тотчас опустил взгляд, продолжая видеть портрет среди меридианов и параллелей, и перестал понимать слова штурмана. Соединить мысли с мыслями Синкрайта хотя бы мгновением на этом портрете – казалось мне нестерпимо.

Хотя я видел девушку всего раз, на расстоянии, и не говорил с ней, это воспоминание стояло в особом порядке. Увидеть её портрет среди вещей Гёза было для меня словно живая встреча. Впечатление повторилось, но теперь – резко и тяжело; оно неестественно соединялось с личностью Гёза. В это время Синкрайт сказал:

– Отсюда идёт течение; даже при слабом ветре можно сделать…

– От десяти до двенадцати миль, – сказал Гёз позади меня. Я не слышал, как он вошёл. – Синкрайт, – продолжал Гёз, – ваша вахта началась четыре минуты назад. Ступайте, я покажу карту.

Синкрайт, спохватясь, ринулся и исчез.

Обветренное лицо Гёза носило следы плохо проведённой ночи. Он курил сигару. Не снимая дождевого плаща и сдвинув на затылок фуражку, Гёз оперся рукой о карту, водя по ней дымящимся концом сигары и говоря о значении пунктиров, красных линий, сигналов. Я понял лишь, что он рассчитывает быть в Гель-Гью дней через пять-шесть. Затем он скинул кожаный плащ, фуражку и сел, вытянув ноги. Я сел к портрету затылком, чтобы избежать случайного, щекотливого для меня разговора. Я чувствовал, что мой интерес к Биче Сениэль ещё слишком живо всколыхнут, чтобы пройти незамеченным такому пройдохе, как Гёз, – навязчивое самовнушение, обычно приводящее к результату, которого стремишься избежать.

Взгляд Гёза был устремлён на пуговицы моего жилета. Он медленно поднимал голову; встретясь наконец с моим взглядом, капитан, прокашлявшись, стал протирать глаза, отгоняя рукой дым сигары.

– Как вам нравится Синкрайт? – сказал он, протягивая руку к столу – стряхнуть пепел. При этом, не поворачиваясь, я знал, что, взглянув мельком на стол, он посмотрел на портрет. Этот рассеянный взгляд ничего не сказал мне. Я рассматривал Гёза по-новому. Он предстал теперь на фоне потаённого, внезапно установленного мной отношения к той девушке, и от сильного желания понять суть отношения – но понять без расспросов – я придал его взгляду на портрет разнообразное значение. Как бы там ни было, Филатр оказался прав, когда заметил, что «обозначается действие», а он сказал это. Я сам, открыв портрет, был уже твёрдо, окончательно убеждён, что события приведут к действию.

Итак, я ответил на вопрос о Синкрайте:

– Синкрайт, как всякий человек первого дня пути, – человек, похожий на всех, с руками и головой.

– Дрянь человек, – сказал Гёз. Его несколько злобное утомление исчезло; он погасил окурок, стал вдруг улыбаться и тщательно расспросил меня, как я себя чувствую – во всех отношениях жизни на корабле. Ответив, как надо, то есть бессмысленно по существу и прилично-разумно по форме, я встал, полагая, что Гёз отправится завтракать. Но на моё о том замечание Гёз отрицательно покачал головой, выпрямился, хлопнул руками по коленям и вынул из нижнего ящика стола скрипку.

Увидев это, я поддался соблазну сесть снова. Задумчиво рассматривая меня, как если бы я был нотный лист, капитан Гёз тронул струны, подвинтил колки и наладил смычок, говоря:

– Если будет очень противно, скажите немедленно.

Я молча ждал. Зрелище человека с жёлтым лицом, с опухшими глазами, сунувшего скрипку под бороду и делающего головой движения, чтобы удобнее пристроить инструмент, вызвало у меня улыбку, которую Гёз заметил, немедленно улыбнувшись сам, снисходительно и застенчиво. Я не ожидал хорошей игры от его больших рук и был удивлён, когда первый же такт показал значительное искусство. Это был этюд Шопена. Играя, Гёз встал, смотря в угол, за мою спину; затем его взгляд, блуждая, остановился на портрете. Он снова перевёл его на меня и, доигрывая, опустил глаза.

Спенсер советует устраивать скрипичные концерты в помещениях, обитых тонкими сосновыми досками на полфута от основной стены, чтобы извлечь резонанс, необходимый, по его мнению, для ограниченной силы звука скрипки. Но не для всякой композиции хорош этот рецепт, и есть вещи, сила которых в их содержании. Шёпот на ухо может иногда потрясти, как гром, а гром – вызвать взрыв смеха. Этот страстный этюд и порывистая манера Гёза вызвали всё напряжение, какое мы отдаём оркестру. Два раза Гёз покачнулся при колебании судна, но с нетерпением возобновлял прерванную игру. Я услышал резкие и гордые стоны, жалобу и призыв; затем несколько ворчаний, улыбок, смолкающий напев о былом – Гёз, отняв скрипку, стал сумрачно её настраивать, причём сел, вопросительно взглядывая на меня.

Я похвалил его игру. Он, если и был польщён, ничем не показал этого. Снова взяв инструмент, Гёз принялся выводить дикие фиоритуры, томительные скрипучие диссонансы – и так, притворно, увлёкся этим, что я понял необходимость уйти. Он меня выпроваживал.

Видя, что я решительно встал, Гёз опустил смычок и пожелал приятно провести день – несколько насмешливым тоном, на который теперь я уже не обращал внимания. И я сам хотел быть один, чтобы подумать о происшедшем.