Мы подходили к границе, разделяющей Иркутскую область и Якутию. Слияние, казалось бы, двух совершенно разных по своей сути регионов. Но, как оказалось, эти две местности хоть и действительно во многом отличаются, но именно река Лена объединяет их в историческом временном сосуде, словно представляя собой одну главную артерию, за счет которой берега двух регионов страны создают один живой организм.

До путешествия Иркутская область в моем воображении представлялась эдаким таежным регионом с преимущественно русской историей, где хозяйствуют потомки декабристов, геологов, политических ссыльных, бамовцев да государевых ямщиков, которые основывали почтовые станции на Лене по указу Екатерины II. Здесь ощущался незримый дух казаков, которые построили первые остроги, да и вообще они являлись первооткрывателями и сибирскими строителями имперского государства. Здесь, конечно же, большую роль играли и коренные народности – преимущественно якуты, эвены и буряты. Но в моем представлении, когда я шла по реке, визуализировала именно эдакую «чисто русскую эпоху» после прихода казаков на места жизни коренных народов Сибири.

Якутия же в моих фантазиях оставалась самобытной, тюркской, далекой от меня географически и в религиозном плане. Я чувствовала приближение чего-то пока мне далекого и неподвластного, укутанного мистикой и шаманизмом. Мне не приходилось бывать ранее в Якутии, и потому я приближалась к ней с опаской и интересом.

Когда мы с Лешей до поездки выбирали реку, по которой будем сплавляться, то одной из предложенных мной рек была Уда. Она проходит сквозь удивительно красивые и девственные места Сибири. Находится река также в Иркутской области, поэтому изначально мой выбор пал на нее. Отказались мы от этого плана довольно быстро. Слишком уж опасные пороги на ней встречались, да и подходила река из-за своего бурного течения лишь для спортивного сплава пятой категории сложности.

Но было в том выборе что-то знаковое. Когда я отправила Леше информацию про Уду, он, осмотрев ее географическое местоположение, прислал мне в ответ координаты, которые приводили на остров Черняева, расположенный на реке.

«Вот туда точно надо попасть, если выберем эту реку. Вдруг это как-то связано с моей родословной», – написал мне Леша.

Я не придала тогда значения его словам, слишком быстро мы решили выбрать другую реку для сплава, но теперь я думаю, что его слова были продолжением искренних и глубоких желаний узнать свои корни через историю предков Черняевых, жизнь которых крепко переплелась с историей России, а особенно с зауральскими краями. Лена была из списка тех мест, с которыми Леша косвенно имел пока незримую, но крепкую взаимосвязь поколений.

Я отправлялась в путешествие по своей любимой реке, эгоистично присваивая ее внутренние сокровища будто бы только себе, в какой-то мере ревнуя ее воды ко всем новым путникам. На деле же со мной был Алексей, в крови которого, возможно, было гораздо больше связи с этой местностью, рекой и ее обитателями.

О том, что дальний предок Леши – генерал Михаил Черняев, я узнала уже во время путешествия. В XIX веке он стал известен благодаря посту главнокомандующего армией Сербии. Тогда имя Михаила Черняева было своеобразным символом славянского братства и единства.

– А ему, Михаилу Черняеву, Александр III вручил украшенную бриллиантами саблю, – без прикрас и какой-то гордости рассказывал Леша, – за войну с имамом Шамилем на Кавказе. Вот думаю, вдруг тот остров на Уде все же имел какое-то значение? А вдруг он и вправду в честь Михаила назван?

В этот день мы не торопились, как раньше. Нам обоим будто хотелось замедлить время и остаться подольше на иркутской земле. Нам то и дело попадались стоящие на якоре баржи, в нашу сторону доносился приветственный горн, а мы, опустив весла, махали дружно им в ответ. Иногда мы подходили вплотную к баржам, где обменивались информацией о навигации.

– Вода низкая, не пройти? – спрашивали мы у капитанов барж.

– И не говорите, неизвестно, сколько еще так стоять придется, – с горечью отвечали они. – Может, вообще не дойдем. Придется осень ждать.

Мы дружно желали, чтобы обстановка улучшилась, и на всякий случай расспрашивали капитанов о нашем дальнейшем пути. Зачастую они давали один и тот же совет.

«Какой вам Якутск?! Уже осень, холодно, течение сильное, деревни далеко друг от друга. До него тысяча километров! А единственная дорога, Верхневилюйская, будет в стороне от реки. К следующему лету доберетесь. Лучше дальше Ленска не идите! А еще вернее будет выйти в Витиме».

До поселка Витим нам оставалось около 70 километров. До Ленска – 250 километров. До Якутска – около тысячи. Мне не хотелось заканчивать путешествие в Витиме, даже остановка в Ленске была неидеальным вариантом. Но я понимала, что не видать нам Якутска с весельной лодкой в этом сезоне. Тем более Леше к октябрю надо было быть в Петербурге, а если мы застрянем на полпути в период заморозков без дорожного и водного транспорта, не видать нам ни Якутска, ни Петербурга.

Мы понимали, что, возможно, Витим через 70 километров станет нашим последним пристанищем на реке. И оттого мы все медленнее гребли, жадно хватая ртом дикий таежный воздух.

Мы шли по нарисованной охотниками карте местности и держались правого берега, поскольку там должен был виднеться кран, который указывал на новый возможный пункт остановки – местный леспромхоз, не огороженный колючей проволокой и другими заградительными атрибутами.

– Причаливаем?

– Давай.

И вновь сквозь густой лес появился леспромхоз. Вот она, широкая поляна, до отвала нагроможденная крупными стволами таежных пород деревьев. Мы высадились прямо возле рабочих и направились с фотоаппаратом в центр поляны.

– Интересно, а можно фотографировать? – поинтересовалась я вслух и в этот момент начала щелкать затвором камеры.

Странная деталь моей стеснительности. Я часто переживаю из-за того, что нужно делать что-то на людях, но стоит мне сказать об этом вслух, как моментально включается режим «ноги боятся, а руки делают».

– А почему нельзя? Здесь ни табличек запрещающих, ни заборов, – ответил Леша, пока я делала несколько кадров.

– Леш, этот леспромхоз как-то сильно отличается от предыдущих. Тут ни домов, ни заборов…

– Смотри, – он указал рукой в сторону мужчин, – они без техники вручную носят все стволы. Такое я точно вижу впервые.

Мы стояли посреди десятков рабочих, но ни один из них не обратил на нас ни малейшего внимания. Они были увлечены тяжелым физическим трудом, поэтому наше появление даже если бы и удивило их, то силы на это у мужчин вряд ли нашлись бы.

– Здравствуйте, путешественники! Ваша казанка на берегу?

– Здравствуйте, наша.

Обернувшись, мы увидели перед собой хорошо сложенного мужчину кавказской внешности. На вид ему было лет шестьдесят. Его взгляд был пронзительным, прямолинейным и одновременно почтенным. Он затянулся сигаретой и продолжил:

– Откуда идете и куда?

Мы поведали ему свой план, а затем он, больше ничего не расспрашивая, сказал:

– Там дальше, километров через 18, увидите слева несколько домов. Это деревня Паршина. Бывшая деревня. Я там живу. Причаливайте, будьте как дома. Затопите печь, картошка лежит в поварке, да все, что найдете, берите и готовьте. Я вечером приеду.

Стрелки часов еще не прошли полдень. Впереди был целый день. Мы решили последовать совету нового, еще незнакомого мужчины и не спеша, довершись лишь течению, пошли дальше. Наш путь перестал быть сплавом от знакомой точки А до незнакомой точки Б, до которой необходимо было добраться до темноты. Мы наслаждались каждым километром и, кажется, стали замечать все окружающие детали более точечно.

За последующие четыре часа мы делали бутерброды со шпротами, читали книги (Леша – Бродского, а я – Чехова), разговаривали с эхом и в голос смеялись над шутками друг друга. Мы застали дождь и встретили радугу. Леша писал в дневник свои мысли, я же старалась украдкой снять его на видео. Он это быстро замечал и резко закрывал свои путевые заметки, одновременно показывая мне язык.

В какой-то момент мне впервые стало грустно. Головой я понимала, что, переходя географическую границу Иркутской области и Республики Саха, мы проходим экватор путешествия. Или мы его уже прошли? Теперь дни будто бы идут на убыль, с каждым днем приближая нас к окончанию нашего совместного пути.

В девять лет родители отправили меня в детский лагерь. Я впервые должна была находиться вдали от дома так долго – смена длилась двадцать один день. До этого мое расставание с мамой было разве что, когда я приезжала в деревню под бабушкино крыло. Но тогда в лагере ситуация была другой. Я противилась своей участи, плакала в первые дни и просила маму забрать меня оттуда. Мама пообещала забрать меня через две недели, за семь дней до окончания смены.

Я усиленно ждала, и поневоле мне пришлось, возможно впервые, органично идти по стопам девиза Станиславского. Трудные обстоятельства в конце первой недели стали привычными, а еще через несколько дней я погрузилась в жизнь лагеря, подружилась с девочками, и все бытовое стало для меня нормой. А в тот момент, когда мама приехала за мной, оставалось всего дней восемь до конца моих «мучений» – окончания смены. И именно тогда я поняла, что полюбила все вокруг. Мне было уже не страшно рядом с незнакомыми людьми, я смеялась над лагерными шуточками, на стене нашего домика висели зарисовки жизни моего одиннадцатого отряда, и, проходя с рюкзаком на выход, я с грустью смотрела на свои красочные каракули.

На лестнице стоял весь отряд с нашими вожатыми. Все пришли со мной попрощаться. К горлу подступил ком. Я вспомнила все самые классные моменты моей смены. Как мы мучительно и весело готовили капустник к родительскому дню, как по ночам делали вид перед вожатыми, что спим, а сами на цыпочках бегали в соседнюю палату, чтобы измазать пастой ребят. Как делились своими, казалось, самыми глубокими переживаниями с девочками. Теперь они все обнимали меня с улыбкой на лице и говорили, как им грустно, что я уезжаю. Мне было стыдно перед собой и мамой, так как я уже приняла решение уезжать, но в тот момент мне больше всего хотелось остаться там, с моим отрядом, до конца смены.

Похожее чувство ожидания конца я испытывала и сейчас. Мне не хотелось, чтобы наш путь заканчивался. Мне было хорошо здесь и сейчас. Я была счастлива в моменте. Это были самые лучшие километры.

«И как я в начале путешествия хотела повернуть назад? Ох, это была бы самая большая глупость и непростительная ошибка!»

Опасения, что мы пройдем мимо нужной деревни, не оправдались. Деревянный жилой дом, поварка и баня гордо стояли на левом берегу реки на территории бывшей деревни Паршина. Мы причалили к берегу, вытащили лодку, взяли необходимые вещи и отправились по деревянному помосту наверх к постройкам.

Я осторожно отворила дверь поварки. Ничего лишнего – стол, стулья, лампада, печь, кастрюли, чайник, окно напротив с видом на реку.

– Леш, печь затопишь? Я чайник поставлю, и борщ, может, сварить?

Был еще день, до приезда нашего нового знакомого Николая в запасе было часа два. Мы приготовили ужин, набрали воды для бани, а остальное время неторопливо наслаждались тишиной. Под вечер вернулся хозяин, и мы вместе затопили баню. Николай завел дизельный генератор, благодаря которому я смогла зарядить всю севшую технику, а затем мы по очереди отправились париться.

Это был самый настоящий сибирский пар. Он проникал будто в каждую клеточку не только тела, но и разума. Мы с Лешей еще не знали, что это наш последний поход в баню в нашем ленском приключении. Но я всегда благодарила Вселенную за возможность прикоснуться душой и телом к такому очищению. На выходе из бани меня встречали и приветствовали тысячи созвездий, а первое, чем я заполняла себя изнутри, был сладкий воздух тайги, который проникал в легкие как никогда глубоко.

Лес здесь вплотную подходил к урочищу, поблизости не было леспромхозов. Этот пятачок на карте России был нетронут, и мне хотелось бы верить, что он останется таким неприкосновенным навсегда, будто бы его не существует ни на одной карте мира и никто, кроме нас троих, находящихся там, даже не знает о его существовании.

Наступила ночь. Дизельный генератор Николай выключил. Слышен был лишь тихий треск из печки. После парения мы втроем сидели в поварке. Лунный свет, ярко озарявший бывшую деревню и наш угол за столом, надолго скрылся за облака. Николай взял спички, зажег старую лампадку, поставил ее на стол, и мы продолжили пить травяной чай, слушая невероятные рассказы о былом.

– Легенд тут много было, да что легенд. Все так оно и было.

Николай с особым диалектом рассказывал нам одну историю за другой. Например, про то, как охотники в советское время убили медведицу, а медвежата остались жить в деревне и помогали местным с воспитанием детей.

– Вот в огороде женщина что-то делает, слышит плач своего сына. Не успевает добежать до дома, а ребенок молчком. Удивилась она, подошла к окну, а там над люлькой медведь стоит. Ну, который жил у них. Он стоит и качает зыбку. Насмотрелся, видать, как хозяйка делает, стал вторить ей.

Потом мы слушали с еще бо́льшим азартом новые таежные рассказы.

– А был еще медведь-грузчик. Да, да. В Якутске работал. У него был свой угол, но ел в столовой вместе со всеми. Кто на заработках там был и приезжал сюда, рассказывали. Вот идет он, несет груз, мишка этот. Раздается звонок на обед. Медведь, бац, все ронял и бегом в столовую за едой.

Я вслушивалась в речь Николая, записывая при этом видео, и благодарила вселенную за эту встречу. Казалось, что сама жизнь сделала нам такой невероятный подарок, познакомив нас с таким потрясающим человеком в леспромхозе. Визуализировав все его истории, я пыталась представить жизнь и быт прошлого, представляла, как эти истории передавались из уст в уста, обрастая все новыми и новыми красками. Да, скептик обязательно скажет, что это все фантазии, но не в этом суть. Мне не нужно было, да и не хотелось, проверять все его слова на полиграфе. Даже если я разделю все истории Николая в ту ночь надвое, эти рассказы все равно для меня останутся живыми и прекрасными историческими сказаниями-легендами, которые удалось сохранить, как фольклорный памятник деревни Паршина.

– И вот маленький Филипп мне сам рассказывал. Пошли, значит, они с отцом искать лошадей в тайгу. На лошадях были ботала, они звенели, а Филипп с отцом на звук и шли. Замотались в поисках-то этих. Филиппу лет пять было. Отстал от отца да и заблудился. Кричит, кричит – никто не откликается. Так он и шел до самой ночи по тайге. Устал, делать нечего – лег на мох, переночевал кое-как.

Таинственность ночи в такой отдаленной деревне стала еще таинственнее. Я будто раздвоилась. Передо мной сидел Николай над уютно светившейся лампадкой, но в мыслях я уже была в дебрях тайги рядом с маленьким Филиппом.

– Бродил он так несколько дней. Ел ягоды, видать, да пил болотную водицу. На день третий видит медвежат. А потом и медведицу. Остановился мальчик и стал наблюдать со стороны. Его приметил медвежонок и начал с ним играться. Медведица подошла к ним, понюхала Филиппа, затем оплеуху своему дала, и отошли они от мальца. Поели медведи на полянке, и, как собрались уходить, медведица подошла к Филиппу и фыркает, мол, иди за нами. Так он за ними и пошел.

Николай встал и подкинул дрова в печь. Пламя заиграло, запрыгало, вверх поднялись угольки. Прикурил новую сигарку и вернулся за стол, продолжая в ночной тишине свой фантастический рассказ.

– На следующий день Филипп заметил, что один медвежонок хромает. Присмотрелся – а у того заноза в лапке. Подошел к маленькому, снял занозу. Так вот. Первую ночь он в стороне от них спал, а в последующие уже все ближе, чуть ли не в обнимку: ночью то в тайге холодно, ну, вам ли не знать. На день третий или четвертый видит, что медведица впереди замедлила темп, потом и вовсе остановилась. Повернулась к мальчику, фыркнула и пошла обратно, будто прощаясь с ним. Оказывается, к реке его вывела.

Николай сильно затянулся, кашлянул и выпустил густой табачный дым в сторону, который плотным облаком медленно стал подниматься к потолку.

– Филипп побежал к реке и добрался до своей деревни. Весь чумазый, а местные не признают, шарахаются. В деревне-то уже все подумали, что Филипп на тот свет ушел: искали же всей деревней и не нашли. А тут какой-то чертенок из леса бежит. Вот такие истории, молодежь, да. Он мне сам рассказывал, да старожилы подтверждали.

Рассказы про медведей не были единственной темой в ту ночь. Мы слушали и про женщину-отшельницу, которая в двадцать шесть лет ушла жить в тайгу, и про роженицу, которая родила в гробу, а об этом узнали, когда в половодье гроб всплыл. Были также истории про НЛО, домовых и чертиков. Но рассказы про медведей были какими-то особенными.

– А к вам сюда медведи выходят?

– Выходят? Да тут один живет по соседству, мы часто встречаемся. Но каждый живет своей жизнью. А вы не видели его, кстати?

Николай рассказывал с какой-то особенной трогательностью о таежной жизни, и я, наконец, поняла, кого он мне напоминает. Единственный и последний хозяин бывшей деревни Паршина ассоциировался у меня с медведем, хозяином тайги. Такой же большой, размашистый, пронзительный, сильный, но в то же время одинокий на своем родовом участке.

Люди, чьи предки поколениями жили в этой местности, ассоциировались у меня с потомками ямщиков из центральных губерний, служивших на почтовых ленских станциях, или же с потомками ссыльных, провинившихся перед государством в разные исторические многострадальные вехи. Кем были предки Николая Каурцева, чья кавказская внешность столь резко контрастировала с другими местными, нам предстояло узнать в эту ночь.

– А как вы здесь оказались? Ваши предки здесь жили?

– Мои предки все похоронены здесь, под боком. На местном кладбище лежит весь мой род. С конца XIX века все мои предки здесь.

Николай поднял левую руку и указал в сторону тайги. Было глубоко за полночь. Луна уже сделала часть круга и подглядывала с другого окна, куда указывал рукой Николай.

– Я потомок имама Шамиля, знаете, может, такого?

Не успела я ответить «нет», как раздалось глухое «да» от Леши. Николай продолжил, а я пыталась вспомнить, что вроде нечто знакомое я уже слышала от своего спутника.

– Да, когда в XIX веке война была на Кавказе, имам Шамиль воевал против Российской империи. Александр III в итоге и сослал наш род с горных мест в далекую Сибирь. Так что можно сказать, у меня две родины: исторически это Кавказ, но родовая земля – Паршина.

– Не поверите, меня зовут Алексей Черняев. Я потомок генерала Михаила Черняева… Который в XIX веке воевал с имамом Шамилем.

В тысячах километрах от Санкт-Петербурга и Кавказских гор, спустя века и поколения напротив друг друга за столом сидели потомки некогда враждующих династий. За спиной каждого из них сейчас незримо стояли предки, каждый со своей уникальной историей и судьбой.

В печи догорали поленья. Луна оставила нас, продолжая свой небесный путь в восточном направлении, как делала это каждую ночь на протяжении миллионов лет. А мы втроем отправились в дом, где уснули одним из самых крепких снов за все наше путешествие.