Давным-давно, как передает молва, жила-была в некотором месте по имени Адацигахара [85], провинции Осю, страшная-престрашная ведьма, которая хватала проходивших поблизости путников и пожирала их.

Случилось однажды, что забрел в Адацигахару странствующий буддийский монах. Солнце как раз уже садилось, наступали сумерки, дул холодный ветер. Дороги впереди еще много, а ноги уже устали, голод донимает. Что там ни будь, а идти дальше нельзя никак! И бонза стал подумывать о том, чтобы попроситься на ночлег в первом же доме, какой только ему попадется. Однако, к несчастью, он находился как раз на самой середине огромного пустыря, и кругом не было ни гостиниц, ни вообще какого-нибудь человеческого жилья. Бонза был в отчаянии и совершенно не мог придумать, как ему выпутаться из этой беды. Однако вдруг далеко-далеко впереди показался огонек.

«Ага! – подумал бонза. – Должно быть, там есть какое-нибудь жилье. Отлично! Ну-ка, пойду поскорее туда, попробую попроситься на ночлег!» И он поплелся на своих усталых ногах, налегая на посох и направляясь на огонек. Плелся, плелся и наконец-таки дошел. Глянул… Один-одинешенек стоит себе посреди пустыря домишко! Забор поломан, столбы покривились и покосились. Грязный, унылый, запустелый домишко! В домике оказалась благообразная, приветливая на вид старушка. Она не покладая рук пряла пряжу, сидя около поломанного светильника.

Осмотревшись, бонза окликнул старуху через забор:

– Эй, бабушка! Я путник. Заблудился я в этой пустыне, не знаю просто, как и быть теперь. Пусти, пожалуйста, отдохнуть, переночевать ночку.

– Да, неприятно твое положение, это верно! Но, видишь ли, это одинокая, бедная хижина, и нет здесь ни мягкой постели… да и ничего вообще нет. Так что уж извини, пожалуйста, нельзя здесь остановиться! – отвечала старуха.

Бонза пришел в ужас:

– Нет, нет! Не надобна мне постель! Ничего не надо. Разреши только мне поместиться под кровлей, больше ничего и не прошу. Пожалуйста, не отказывай, пусти переночевать! – Бонза просил так настойчиво, так убедительно, что старуха, видимо, смягчилась.

– Ну, коли ты так просишь, пусть так и будет. Ладно уж! Если не пренебрегаешь моей убогой хижиной, заходи, пожалуй. Располагайся, как тебе удобнее, отдыхай! – ласково и приветливо заговорила старуха.

Бонза обрадовался.

– Большое тебе спасибо! Так ты, значит, позволяешь? Благодарю, благодарю! – отвечал он, снимая тут же свою шляпу и дорожные сандалии. – Да! Из большой беды выручила ты меня, бабушка. Я иду путем-дорогой, мест этих не знаю, ну и заблудился на пустыре. Не знаю прямо-таки, что и делал бы я дальше, не прими ты меня так радушно. Вот уж, правда, неожиданная помощь. Как только и благодарить тебя. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу! [86]

Продолжая разговаривать, бонза вошел в хижину.

Старуха ласково улыбнулась, отставила в сторону свою прялку и подошла к очагу [87].

– Вон какой холодище! Тяжеленько же, должно быть, пришлось тебе. Ну ничего. Подсаживайся сюда, погрейся у огонька!

– Как же, как же! Благодарю. А! Хорошо, тепленько! Вот уж прямо совсем как возродился.

– А наверно, ты так-таки и не ел ничего?

– Да, по правде сказать, я порядком голоден, поотощал совсем.

– Какая жалость! Ну погоди малость, я налажу тебе чего-нибудь перекусить.

Старуха отправилась в кухню, изготовила ужин и угостила бонзу. И так-то уж была она ласкова, так-то уж была приветлива, что бонза весь растаял и не знал, как и благодарить свою благодетельницу.

После ужина они оба опять уселись подле огня и повели разговор о том да о сем. Но вот, пока они калякали, топливо в очаге сгорело, и огонь понемногу да понемногу совсем угас. Так было хорошо, тепло, а тут опять наступил холод.

– Ой! – воскликнула старуха. – Вот беда еще! Топливо все сгорело. Не оставаться же так, в холоде. Ну ладно! Я пойду на гору, пособеру малость валежника. А ты уж побудь дома. Придется малость поскучать тебе, ничего не поделаешь.

– Ты хочешь идти? Зачем же тебе трудиться? Я ведь и сам могу пойти набрать. Непростительно будет мне допустить идти тебе, такой старухе! – отвечал простодушно монах.

Старуха отрицательно покачала головой:

– Ну нет! Ты гость! Сиди себе спокойно. Такая жалкая, заброшенная хижина, никакого угощения, да если еще я не позабочусь, чтобы хоть огня было вдосталь!.. Ну, одним словом, оставайся себе спокойно дома. Прошу тебя! – сказала она и вышла было из дома, но, вспомнив, должно быть, что-то, вернулась назад.

– Я хочу кое-что сказать тебе. Я скоро вернусь. А пока я буду в отлучке, ты сиди здесь смирнехонько и не отходи от этого места. Да кроме того, там, в глубине дома, там моя спальня. Так вот, никоим образом не вздумай заглядывать туда! На это у меня есть свои причины. Если же ты не послушаешь меня, если вздумаешь посмотреть, то, так уж и знай, не жди от меня ничего хорошего!

Она несколько раз повторила с настойчивостью свое требование. Бонза отвечал:

– Ладно, ладно! Будет по-твоему. Раз ты говоришь не смотреть, так чего же ради стану я смотреть. Не буду, не буду, не беспокойся!

– Помни же! Ни под каким видом не смотри!

– Конечно, не буду, и не подумаю.

– Ну, так я надеюсь. Однако надо поторапливаться. – С этими словами старуха вышла из дома и быстро направилась к горе. Бонза остался в доме один. Он в раздумье сидел подле очага. Но вот он стал ощущать как будто какое-то беспокойство, и беспокоить его начали недавние слова старухи.

«Старуха так настойчиво повторяла: «Во время моего отсутствия не сходи с этого места и никоим образом не вздумай заглядывать во внутренние комнаты». Что же это могло значить такое?» – думал бонза. И чем дальше думал он, тем неспокойнее и неспокойнее становилось у него на душе.

У человека вообще сильно развита склонность поступать наперекор. Если сказать ему: «Не делай этого», то ему непременно захочется сделать именно это. Сказать ему: «Не смотри на это», то непременно явится желание смотреть. Так точно и бонза. До этого времени он не думал ни о чем таком, но когда старуха запретила ему заглядывать во внутренние комнаты дома, то у него сразу же явилось желание непременно посмотреть, что там такое.

«Немножко только… мельком взглянуть, ведь, право же, это ничего», – подумал он и медленно начал подниматься с места.

«Нет, нет! Хорошо разве будет, если я посмотрю, после того как она так наказывала не смотреть? – сказал он себе. – А кроме того… кто знает, что может приключиться со мною? Ведь она так строго-настрого наказывала, предостерегала! Вот же ее слова: «А если вздумаешь заглянуть, то, так и знай, не жди от меня хорошего». Нет, боязно! Ну его подальше совсем!» – И он опять сел на свое место.

«Положим, и что же? Оно, конечно, так. Но ведь опять же… Ее здесь нет; если я сейчас и взгляну малость, то об этом не будет знать решительно-таки никто, разве только не скажу я сам. Однако посмотреть?.. Нет, лучше не смотреть!.. Так не смотреть?.. А ну, возьму да и посмотрю!» – Он несколько раз то вставал, то опять садился. Наконец решился окончательно.

«А-а! Была не была! Посмотрю, пока ее нет дома», – решил он и, не раздумывая больше, осторожно пробрался во внутренние покои в глубине дома. Заглянул туда и… О ужас!

Там целыми горами нагромождены были останки поеденных людей. В одном углу – головы, в другом – ноги. Повсюду все залито кровью; невыразимо противный запах ее ударил в нос. Бонза оцепенел от ужаса. Ахнул только он и тут же присел, на чем стоял.

– Ой! Б… б… б… беда, беда! – лепетал он, потеряв всякую способность двигаться.

Беспомощно вертелся он на одном месте, все тело у него дрожало, и колени стучали, но предпринять что-либо от страха он был не в состоянии. Понемногу наконец он оправился и пришел в себя.

– Эге! Так вот оно, в какой дом попал я на ночлег. Это, значит, и есть обиталище той самой ведьмы, рассказы о которой я слышал уже давно. И ведь поди же! Какой радушной, какой приветливой старушкой прикинулась она! А вот оно, какова она в своем настоящем виде!

Ну конечно! Такая страшная ведьма пожрет меня за один раз. Ах ты, беда какая! Как же быть тут? Как-никак, а, однако, нечего прохлаждаться в таком месте. Сейчас вернется ведьма. Что только и будет тогда со мной? Попаду в беду. Ой попаду! Нет, коли так, то нельзя терять ни одного момента. Будь что будет! Поскорее только бежать отсюда!

Бонза живо изладился, выскочил за дверь и без оглядки пустился наутек.

– Эй! Стой, погоди! – окликнул его сзади кто-то, неизвестно кто.

Не слышит как будто бонза, больше и больше только прибавляет бега.

– Стой, погоди! – стало раздаваться все ближе и ближе за ним, и наконец ясно послышался голос старухи, его хозяйки: – А! Негодный монашишко! Как ни наказывала я тебе, заглянул-таки ты, значит, в мою спальню. Ну, погоди же, дам я тебе знать!

– Ай! Ай! Беда моя пришла! Пропал я, если она схватит меня! – лепечет бонза и стрелой несется, забыв совсем про свои усталые ноги. Летит монах, что есть духу, и «Наму Амида Буцу!» – шепчут его губы святую молитву.

– Стой, погоди! – раздается сзади.

– Наму Амида Буцу! – слышится впереди.

Так бежали они добрую часть времени, и перемешивались между собою молитва бонзы и оклики ведьмы. То жалобное «Наму Амида Буцу!», то грозное «Стой, погоди!» оглашали одно за другим мертвую тишину ночи.

Но вот, на счастье монаха, стало рассветать. Ночь окончилась. Все нечистые, все оборотни боятся светлого солнца и не смеют показываться при нем. Как только рассветает, они сразу же слабеют и не могут уже ничего сделать.

Так и эта ведьма. Чуть только рассвело, она тут же куда-то пропала, как будто ее никогда и не было. Монах с облегчением перевел дыхание.

– Ну, ну! Попался же я в переделку, ведь едва-едва спасся только! И это, конечно, благодаря божественной помощи, заступничеству святого Амиду, в которого я сыздавна верую. Благодарю тебя, Амида. Наму Амида Буцу! Наму Амида Буцу!

И не раз, и не два вознес бонза свою горячую молитву Будде. А потом… Потом немало еще постранствовал он по белу свету, переходя из одной провинции в другую.

Такое, говорят, было дело в старину.