Приехал стрелец из дальних краёв наведать свояка, а в деревне бабы голосят.

– О чём печаль? – стрелец спрашивает.

– Да ночью опять, как о прошлогодье, по деревне Ховала бродил со своими слугами – разбойными молодцами. Унесли всё, что плохо лежит. Сети рыболовные с шестов для просушки, упряжь конскую, что в конюшню убрать забыли. Мельницу-крупорушку ручную, что в амбар забыли отнести. Телят-жеребят-козлят увели, которых в хлев не заперли. Уволокли всё подчистую!

– А каков он, этот Ховала?

– Да старик седобородый с клюкою. На голове корона, вокруг неё двенадцать глаз огненных: ничто от них не скроется.

– Что ж мужики-то ваши деревенские за добро своё не вступились?

– Поди вступись, – свояк отвечает. – Лучами из глаз своих Ховала так ослепит – потом три дня будешь незрячим ходить, молочком козьим глаза протирать. Нет управы на Ховалу, нет. Хоромы его за Волчьей падью, на Стожар-горе. Туда ни пройти ни проехать. Днём птицы с железными клювами заклёвывают неосторожного путника до смерти, ночью волки рыщут, добычу себе кровавую ищут.

– Нам, стрельцам, бояться грех. Ладно, утро вечера мудренее. А к утру приготовь мне, свояк, три дюжины факелов смоляных, да шкуру толстую бычью в чане размочи, да латы железные со шлемом стальным кузнец пусть выкует.

Утром облачился в доспехи стрелец, коня вместо попоны шкурою покрыл.

…Вот подъезжает уже на закате дня к Волчьей пади. А в небесах-то темным-темно от страшных птиц, каких стрелец и видом не видывал. Кричат они, клюют чужаков носами железными, а поделать с ними ничего не могут: конь бычьей кожей защищён, а на латах и шлеме стрельца клювы ломаются.

Ночь настала. Волки вышли на охоту, глазами люто во тьме сверкают. Поджёг стрелец огнивом факел – звери-то и отпрянули: боятся огня, как чёрт ладана.

Утром добрались до Стожар-горы, тут, у своих хором, встречает их сам Ховала.

– Отдай добро, кое в позавчерашнюю ночь награбил, – говорит стрелец, с коня не сходя. – По-хорошему отдай. Не то саблей порублю, конём потопчу.

Усмехнулся старик, заиграли, заблистали диковинно двенадцать глаз вокруг его короны – и помутился в глазах стрелецких белый свет. А конь рухнул как подкошенный.

Очнулся стрелец в горнице. Поднялся, выглянул в окно – батюшки-светы, на дворе уж осень, листья желтеют. Тут входит в горницу Ховала и говорит с улыбкою:

– Теперь ты понял, гость непрошеный, каково хозяину честь не оказывать?

– Прости, старче, за горячность. Больно уж людишек жалко мне стало!

– Кого ты жалеешь, лихой молодец, жизнью своей понапрасну рискуя? Нерадивых, да нерачительных, да неосмотрительных, да непамятливых, да нехозяйственных. У хорошего-то хозяина всё под присмотром, всё под замком. А плохо лежащее – моя добыча. Вот я её и ховаю, прячу. Так предначертано небесами. Ладно, повинную голову меч не сечёт, – сказал Ховала мирно. – Верну пожитки деревенские тебе, храброму стрельцу – лихому молодцу.

Вернулся стрелец в деревню с целым обозом разного добра. А деревенские уж и не чаяли увидеть его живым!