– Ты вопрошаешь меня, странничек Авраамий, не устрашает ли людишек фамилия моя – Смертин. Да у нас на Весьегонье и Чёртовы встречаются, и Упырёвы, и Моровы, а сосед наш, плотник, Останей Чудищевым зовётся. Огораживались пращуры прозвищами и фамилиями от пагубы разной: ясно, что Чёртова никакой не тронет чёрт. Насчёт же фамилии моей в нашем роду такое предание.

Ещё во времена Ивана Васильевича Грозного предок мой Дружина, стрелецкий десятник, уязвлён был в битве стрелою. Лежит на траве при последнем издыхании, уже и скелет госпожи Смерти с косою острою чудится ему в облаках. И вдруг склоняется над ним крылатая дева в чёрном одеянии. Обняла и шепчет: «Я – самая Смерть. За то, что твои предки не побоялись увековечить меня в фамилии, я готова исполнить последнее твоё желание. Хочешь, быстролётно покажу диковинные страны. Или чертоги райские. Или лица родственников и свойственников…» А Дружина возьми и прошепчи: «Хочу зреть твоё истинное обличье». Смерть после некоторого раздумья отвечала: «Ты второй муж в роде человеческом, пожелавший увидеть меня во всей красе. Знай же, за это я дарую тебе долгую жизнь». Тут она встала и вмиг преобразилась в чудище со многими головами из змей, из огней, из ножей… Таково наше родовое предание, странничек. С той поры в нашем роду мужики – сплошь долгожители. Да и мне за сто годков недавно перевалило. Одно невдомёк: кто был тот первый муж в роде человеческом, помянутый Смертью?

– Ты узнаешь сие, старец Лобыня Смертин, грядущей ночью, – ответствовал странничек Авраамий. – Когда к тебе явится сама госпожа моя, Смерть.

Вместе с болезнями, особенно повальными, быстро приближающими человека к его кончине, Смерть признавалась у наших предков нечистою, злою силою. Она сближалась с понятиями мрака (ночи) и холода (зимы). В солнечном свете и разливаемой им теплоте предки наши видели источник всякой земной жизни; удаление этого света и теплоты и приближение нечистой силы мрака и холода убивает и жизнь, и красоту природы.

Встречая весну торжественным праздником, славяне совершали в то же время обряд изгнания Смерти или Зимы и повергали в воду чучело Мораны.

Если понятие смерти сближалось в доисторическую эпоху с понятием о ночном мраке, то так же естественно было сблизить её и с понятием о сне. Сон неразделим со временем ночи, а заснувший напоминает умершего. Подобно мертвецу, он смежает свои очи и делается недоступным внешним впечатлениям…

Иногда Смерть воображали в виде крылатого существа, которое вынимает у праведников душу сквозь сахарные уста, а у грешников – сквозь левое ребро. Некоторые уверяют, что Смерть необыкновенно прекрасна, подобно желанной невесте. То есть ко всем она является в разном обличье.