Первое, что он по-настоящему почувствовал, был холод. Не притуплённая боль в рёбрах и не гул в голове, а пронизывающий холод балтийского ветра, который вгрызался в кожу через мокрую, рваную тюремную робу и проникал в самые кости.

Побег не был планом, ведь планов больше не было — это был чистый инстинкт.

Всё произошло на борту старого сухогруза, идущего в нескольких десятках метров от пирса, в тот момент, когда конвоир поскользнулся на обледенелой палубе. Другой заключённый, старик с пустыми глазами, бросился на него с заточкой. Суматоха. Выстрел. Ещё один.

Джек не думал, его тело двигалось само. Он рванулся в сторону второго конвоира и, вкладывая в удар остатки сил, ударил его головой о стальной леер. Он не почувствовал ничего, кроме веса обмякшего тела, которое отшвырнул в сторону.

А потом — прыжок.

Ледяная вода Балтики обожгла, выбивая воздух из лёгких. Шок парализовал на мгновение, но инстинкт выживания был сильнее. Он грёб к берегу, видневшемуся размытым тёмным пятном, и почти сразу почувствовал, как сознание уплывает.

Теперь он лежал, забившись в узкую щель между двумя ржавыми, забытыми контейнерами на окраине какого-то литовского порта. Сколько он был без сознания? Неважно. Воздух пах соляркой, гниющими водорослями и безнадёжностью, а каждый вдох отзывался жжением в лёгких. Правое плечо, старая рана, снова горело тупым, постоянным огнём.

Он закрыл глаза, на мгновение позволив себе поддаться желанию, которое точило его изнутри: просто перестать. Перестать дышать, позволить холоду сделать свою работу, забрать остатки тепла и подарить, наконец, тишину.

Хватит.

Перед глазами вспыхнуло лицо. Не Одри. Не Ким. Другое, из Африки. Глаза ребёнка, держащего автомат, и приказ, который он не выполнил. А потом — кровь его товарища на его руках. Его слабость. Его человечность. Его проклятие.

Джек судорожно и хрипло вздохнул.

Нет. Не сейчас.

Он был не просто сломлен, он был пуст. Жертва, принесённая ради Хлои, казалась последней, но мир выплюнул его обратно на этот грязный, промозглый берег. Он — ошибка в системе, остаточный риск.

Его рука, дрожащая от холода и истощения, коснулась груди, но там, под робой, была лишь пустота.

Он медленно, с нечеловеческим усилием, заставил себя сесть. Боль пронзила спину, и он стиснул зубы, подавляя стон. Взгляд сфокусировался на сером, безразличном небе.

Бежать. Исчезнуть. Стать призраком. Это была не цель, а единственный оставшийся, проклятый, неумолимый инстинкт, который заставлял его дышать, когда он хотел умереть.

Качнувшись, он заставил себя подняться. Тело почти не слушалось, но устояло.

Шаг. Ещё один, вглубь города-призрака, подальше от воды.

В поисках места, где можно было бы просто упасть и, может быть, не встать.