Первым был холод.

Не звук, не свет, а именно он — холод. Глухой, всепроникающий, методичный, словно каменный пол Незримого Университета решил лично высосать из Проныры всё тепло, какое только осталось после ночи, проведённой на границе небытия. Он лежал на боку, свернувшись в тугой, дрожащий узел, и первая же осознанная мысль была старой знакомой: липкий, тошнотворный ужас. Тело инстинктивно сжалось, ожидая подвоха. Ожидая, что пол под щекой вдруг станет мягким, или горячим, или превратится в ковёр из скользких, извивающихся угрей.

Ничего не произошло.

Пол оставался полом. Твёрдым. Неоспоримым. Холодным.

Проныра сел. Кости хрустнули с таким звуком, будто кто-то ломал сухие ветки. Тишина в зале была не напряжённой, не звенящей, а обычной. Пыльной. Вековой. В такой тишине можно было услышать, как древний жук-древоточец доедает ножку реликтового стула или как где-то под куполом сквозняк гоняет паутину, сплетённую ещё при прадеде нынешнего Архимага.

Он огляделся.

Квантовый Хронометр, ещё вчера визжавший, как раненая валькирия на плохом представлении, теперь издавал низкое, ровное, сонное урчание. Словно огромный, невидимый и очень ленивый кот свернулся клубком внутри механизма и, сыто мурлыча, переваривал съеденные вселенные.

А рядом, на пыльных каменных плитах, лежала его шляпа.

Он смотрел на неё долго. Секунд десять. Может, двадцать. Та самая. Причина всего. Нелепый кусок фетра, ставший катализатором вселенской катастрофы. Рука медленно, с опаской, будто собираясь погладить очень ядовитую змею, потянулась к ней. Пальцы, привыкшие к обману, коснулись старой, истёртой ткани. В голове пронеслось, что шляпа может раствориться, вспыхнуть фиолетовым огнём или, на худой конец, обиженно квакнуть.

Она не квакнула.

Была просто шляпой. Помятой, старой, влажной от сырости. Он осторожно поднял её, повертел, заглянул внутрь. Никаких порталов в другие миры. Никаких звёздных туманностей. Только протёртая подкладка и тёмное пятно от чего-то, что, как он искренне надеялся, было соусом.

Проныра с тихим, вымученным вздохом, который словно шёл из самых пяток, нахлобучил её на голову. Села на своё привычное место.

Словно никуда и не уходила.

Он встал, отряхнул с себя пыль веков и пошёл к массивной дубовой двери. За ней мог быть какой угодно мир. Сияющий город Архимага Джиминиуса. Дымящиеся руины. Всё что угодно.

Он толкнул тяжёлую створку.

И в нос ему ударил запах.

Тот самый. Густой, знакомый, необоримый запах реки Анк. Это была не просто вонь. Это была симфония. Сложная, многослойная партитура, где в верхних нотах играл застарелый ил, в басах гудели промышленные отходы из красилен, а где-то посередине тонкой, щемящей скрипкой плакали несбывшиеся надежды и отчётливо, громко вторила им варёная капуста.

В этом запахе не было ни намёка на парадокс. Ни искусственного привкуса анчоусов. Ни призрачного аромата булочек из другой, лучшей жизни. Это была успокаивающая, родная, честная вонь абсолютной, невыносимой нормальности.

Проныра замер на пороге, втянул воздух полной грудью, и ему показалось, что тугой узел, стягивавший его внутренности последние несколько вечностей, начал медленно, неохотно развязываться. Мир снова стал предсказуемо отвратительным.

И это было прекрасно.

Он шагнул на истёртые ступени. Ботинок издал тихий щелчок, наткнувшись на что-то маленькое.

Проныра нахмурился, не любил сюрпризов. Наклонился. Наверняка камешек. Или пуговица.

Это была не пуговица.

На его грязной ладони, тускло поблёскивая в сером утреннем свете, лежала одна-единственная, тяжёлая, идеально отчеканенная золотая монета. Та самая, что выпала из кармана его двойника-торговца за секунду до того, как тот растворился в небытие.

Последний артефакт ушедшего мира бесконечных возможностей.

Кулак сжался сам собой. Металл был чужеродно-холодным. Как ключ от двери, в которую больше не было ни сил, ни желания входить.

Анк-Морпорк приходил в себя после очень бурной ночки и страдал от коллективного похмелья. Люди двигались медленнее, бросая подозрительные взгляды на знакомые стены. Торговцы раскладывали товар с новой, несвойственной им осторожностью, то и дело оглядываясь, не превратилась ли их репа в окаменевшие гномьи носки.

Воздух был пропитан послевкусием чуда, а это в Анк-Морпорке всегда вызывало нервозность.

У ворот Университета Проныра нос к носу столкнулся со стражей. Один, молодой, розовощёкий и отчаянно усердный, пытался что-то записать в блокнот огрызком карандаша. Второй, сержант с лицом, похожим на помятую картофелину, и усами, видевшими лучшие дни, с тоской смотрел на палатку Сомнительно-Но-Вкусных пирожков.

— Так что пишем-то, сержант? — пробубнил молодой. — «Поступили многочисленные сообщения о…» — он запнулся, — «…массовой зрительной аномалии»? А как насчёт… эм… «вкусового сопровождения»?

Сержант не отрывал взгляда от пирожков.

— Пиши «погода была странная». И всё.

— Но, сержант, люди говорят, река светилась! А миссис Кочерыжкин клянётся, что её дом на три секунды превратился в гигантский гриб!

— Вот именно поэтому, Окоппс, ты пишешь «погода была странная». Чем меньше напишешь, тем меньше потом отчитываться. Уяснил? — сержант оторвал взгляд от своей мечты и заметил Проныру. — Эй, ты! Да, ты, в шляпе!

Проныра замер. Старые инстинкты взвыли сиреной.

— Ты вчера вечером тут был? — спросил Окоппс, с энтузиазмом подбегая. — Видел что-нибудь… ну… необычное?

Проныра молчал. В кармане лежала золотая монета из другой вселенной. Тяжесть давила на бедро, гладкая холодная поверхность ощущалась даже сквозь ткань. Словно шёпот.

— Необычное? — переспросил он. Голос прозвучал хрипло.

— Ну да! — Окоппс ткнул в него блокнотом. — Стены там… дрожали? Время пошло вспять? Или у тебя во рту, — он заглянул в свои записи, — внезапно появился вкус… э-э… селёдки под шубой?

Проныра посмотрел в честные, глуповатые глаза молодого стражника. Он мог бы соврать. Он был мастером вранья. Мог бы сплести паутину из полуправды и откровенной лжи. Старый Проныра уже начал бы рассказывать про пьяных магов и нашествие невидимых демонов.

Но он устал.

Устал врать. Устал бояться. Устал быть кем-то другим. Впервые за долгое время он решил попробовать нечто новое. Скучную, непримечательную правду.

— Нет, — сказал он. — Ничего такого. Просто устал очень. Заснул прямо тут.

Окоппс разочарованно захлопнул блокнот.

— Вот! Слышал, Окоппс? — торжествующе произнёс сержант. — Человек просто устал. Самое анк-морпоркское объяснение из всех возможных. Оно объясняет всё, от падения метеорита до внезапного исчезновения твоей зарплаты. — Он хлопнул напарника по плечу. — Пошли, пока все пирожки с требухой не съели. Вот это будет настоящая катастрофа.

Они ушли. Проныра медленно выдохнул. Его пальцы в кармане разжались.

Мысли зашевелились по старой привычке. Знак. Стартовый капитал. Снять комнату получше, купить еды, подмазаться к кому надо… Но азарта не было. Привычный зуд в пальцах не появился. Идеи натыкались на глухую стену усталости и тихий шёпот, что это не его монета. Что это просто кусок металла, который принесёт лишь старые проблемы.

Он побрёл прочь, чувствуя себя человеком, который стоит на развилке, даже когда все дороги уже сошлись в одну грязную, вонючую, но такую родную улицу.

Пока Проныра беседовал со стражей, в одной из башен Незримого Университета Понда Стиббонс, глава Отдела нестандартно применяемой магии, стоял перед утихшим Хронометром и чувствовал, как его собственный мозг грозит пойти трещинами.

Все показатели вернулись в норму. Но способ, которым они это сделали, был оскорбителен для самой сути науки.

— Смотри! — он ткнул дрожащим пальцем в самопишущую диаграмму. — Космический скачок нарративной энтропии, а затем… вот это. Ничего. Абсолютный ноль. Словно вся вселенная взяла и затаила дыхание. Это же… это противоречит как минимум семнадцати фундаментальным законам тауматодинамики!¹

Молодой аспирант Питкинс нервно поправил очки.

— Может, он просто… э-э… перегрелся и остыл, профессор?

Понда посмотрел на него так, словно тот предложил использовать Великий Трактат Турбуленциуса в качестве подставки для пивной кружки.

— Не неси чепухи, Питкинс! Машины так себя не ведут! Это не тостер! Здесь не хватает какой-то переменной… какой-то иррациональной, не поддающейся исчислению константы…

Он задумчиво прошёлся по лаборатории. Его взгляд упал на пустую клетку для хомячка.

— …или её отсутствия. Чёрт побери, я так и знал!

— Что, профессор?

— Хомячок! — провозгласил Понда. — Нам нужно было больше хомячков! Питкинс, срочно подайте заявку в бюджетный комитет! Нам нужно как минимум пять новых экземпляров. И, возможно, беличье колесо побольше. Для контроля!

Дверь каморки встретила Проныру привычным скрипом и запахом сырости. Всё было на месте: узкая кровать, шаткий столик на трёх с половиной ножках, трещина на потолке, похожая на карту очень депрессивной страны.

Раньше это место казалось ему тюрьмой. Символом его неудач. Сегодня, после сияющих дворцов и кровавых полей, каморка показалась ему… своей. Гаванью. Единственным местом во всех бесчисленных вселенных, которое принадлежало ему без всяких «если».

Он сел на кровать. Пружины жалобно застонали.

Достал из правого кармана золотую монету. Положил на стол. Она лежала там, сияя мягким, нездешним светом, обещая богатство и большие проблемы.

Затем полез в левый карман. И достал маленький, бережно завёрнутый в тряпицу предмет.

Развернул. На его ладони лежала старая, погнутая медная шестерёнка от музыкальной шкатулки его матери.

Он долго сидел, переводя взгляд с одного предмета на другой.

Золото. Символ всех его прошлых, провальных амбиций. Воплощение «большого куша». Призрак жизни, полной страха. Оно было идеальным. И чужим.

Шестерёнка. Символ чего-то настоящего. Сломанная. Бесполезная. Но она была частью его истории. Единственной ниточкой, связывавшей его с кем-то, кроме самого себя. Она была несовершенной. И своей.

Он не выбросил монету. Это было бы слишком драматично. Слишком театрально. Слишком похоже на выбор, от которых он так устал.

Он просто отодвинул её в дальний угол стола. Она всё ещё была там, но уже не кричала о себе. Стала просто вещью.

А потом его пальцы сами потянулись к крошечной шестерёнке. Он поднёс её к тусклому свету из пыльного оконца, прикидывая, какой инструмент понадобится, чтобы выправить вон тот погнутый зубец, и какой часовщик в Тенях возьмётся за такую мелкую работу, не задавая лишних вопросов.

Он больше не думал о том, как обмануть мир.

Он думал о том, как починить одну-единственную, маленькую, сломанную вещь.

И в этой простой, понятной задаче он нашёл больше покоя, чем во всех сокровищах всех возможных вселенных.

¹ На самом деле, законов тауматодинамики было всего восемь. Понда просто добавлял новые по мере того, как вселенная подкидывала ему задачки, на которые у него не было ответа. Закон номер семнадцать, к примеру, гласил: «Любой достаточно сложный магический прибор при отсутствии надзора стремится развить собственное мнение о том, как ему следует работать, и это мнение редко совпадает с мнением создателя».