Голод был старым знакомым.

Для Проныры Джима он был не просто ощущением, а фоном, неотъемлемой частью городского пейзажа, как вечная вонь реки Анк или перезвон колоколов Незримого Университета, которые всегда звонили с каким-то неуловимым опозданием. Обычно голод был тупым, ноющим, привычным. Но сегодня он стал другим — острым, с характером. Сидел где-то под рёбрами и методично грыз, словно хорошо обученная крыса, которой пообещали премию за усердие.

Проныра прижимался спиной к шершавой, выщербленной кирпичной стене, цепким взглядом ощупывая толпу. Площадь Разбитого Барабана бурлила, как котёл с густой, плохо перемешанной кашей. В ней плавали все подряд: суетливые торговцы, степенные горожане, пара-тройка стражников, умело имитирующих бурную деятельность, и, разумеется, туристы.

Туристы были любимым блюдом Проныры. Они двигались с грацией сонных коров, постоянно задирали головы и держали кошельки так, словно те были набиты раскалёнными углями и единственной их мечтой было избавиться от этой ноши.

И вот он. Идеал. Воплощённая мечта.

Крупный мужчина из Овцепикских гор, судя по загару цвета варёного кирпича и выражению наивного восторга на лице. Толстый, розовощёкий, в дорогом, но отчаянно непрактичном дорожном костюме. А главное — кошелёк. О, этот кошелёк был оскорблением законов физики и скромности. Он не просто оттопыривал карман, он вёл с ним отчаянную, проигранную войну, выпирая так, будто вот-вот лопнет и осыплет брусчатку дождём из полновесных анк-морпоркских долларов.

— Ну вот же он, Джим, твой шанс! — прошипел внутренний голос, тот, что обычно отвечал за амбиции и плохие идеи. — Это же два дня сытой жизни! Может, даже три! С пивом! Настоящим, неразбавленным пивом! Давай, ноги, шевелитесь… Просто…

Ноги сами знали, что делать. Проныра отлепился от стены, словно старый пластырь. В голове мгновенно сложился план, отточенный годами практики и элегантный в своей простоте. Шаг, ещё один. Лёгкий, почти невесомый толчок, будто случайно. Искреннее, полное раскаяния «Ох, простите, господин!». И пока турист будет отряхивать свой дорогой костюм и добродушно бормотать, что ничего страшного, его кошелёк уже начнёт новую, свободную жизнь в кармане Проныры.

Чисто. Просто. Изящно.

Он сделал первый шаг.

И замер.

Его взгляд, до этого прикованный к неприличному бугру в штанах туриста, скользнул выше и наткнулся на деталь, которую он в своём голодном предвкушении упустил. Деталь, которая рушила всё.

Шляпа.

На голове туриста красовалось нечто, что можно было назвать шляпой лишь при очень большом допущении. Это было произведение шляпного искусства, зачатое в лихорадочном бреду пьяного таксидермиста. Изумрудные, алые и какие-то тошнотворно-жёлтые перья торчали под немыслимыми углами, подрагивая при каждом шаге владельца. Казалось, на голове у туриста произошла трагическая авария с участием павлина, фазана и очень удивлённой курицы.

— Ох, кривая вечность, — простонал Проныра, но уже не внутренним голосом, а тихим, едва слышным шёпотом. Он снова прилип к стене. Вся его решимость, казалось, утекала в грязные щели брусчатки.

— Нет. Только не это. Это же… это же правило номер семь. Или восемь? Неважно. «Никогда не красть у людей в смешных шляпах».

Это был дурной знак. Хуже, чем чёрная кошка, перебегающая дорогу задом наперёд. В таких кошельках всегда оказывались не деньги, а проклятые монеты, или сборник стихов какого-нибудь пастуха-графомана, или, хуже того, счета от прачки.

Он едва не ударил себя по лбу.

— Идиот! Какой ещё дурной знак?! Худший знак — это когда у тебя в кармане последняя вошь от голода повесилась! А ты стоишь тут, кодекс свой дурацкий выдумал! У него там, может, целое состояние, а ты… шляпа…

Он смотрел, как тучный турист в нелепой шляпе покупает у уличного торговца нечто на палочке, что шипело и подозрительно пахло пережаренным луком. Толстяк отсчитал несколько монет, и ладонь Проныры невольно сжалась в кулак, словно пытаясь удержать их призрачный вес. Но он не двигался. Страх перед плохой приметой, иррациональный и глупый, оказался сильнее голода, парализуя напрочь.

Турист, дожевав своё приобретение, двинулся дальше и вскоре растворился в толпе, унося с собой и шляпу, и кошелёк, и мечту Проныры о горячем ужине.

Шанс ушёл.

Проныра остался один на один с урчащим желудком, собственной трусостью и холодной, бессильной злостью. Злостью на себя, на мир, на идиотские правила, которые он сам же и выдумал, чтобы построить красивый фасад вокруг своей нерешительности.

Пустота в желудке отозвалась горечью на языке.

— Хватит, — пробормотал он, глядя на грязную мостовую. — Хватит с меня этой мелочи.

Ему нужен был один, но по-настоящему большой куш. Что-то такое, что решит все проблемы разом. Что-то легендарное. Что-то, что заставит замолчать и голод, и этот противный, шепчущий голос в голове.

И он знал, где такое можно найти.

В Незримом Университете.

По слухам, которые, как и река Анк, были мутными, но полноводными, в его подвалах и забытых чуланах пылились магические артефакты невероятной силы и стоимости. Вещи, брошенные своими создателями. Вещи, которые стоили больше, чем весь этот рынок вместе с его торговцами и туристами. Даже в шляпах.

Отчаяние родило решение. А такие решения, как известно, самые опасные.

Проникнуть в Незримый Университет было на удивление просто.

Маги, будучи уверены в своей интеллектуальной и магической неприкосновенности, не слишком заботились о таких приземлённых вещах, как замки. Зачем нужен замок, если можно превратить любого вора в садовую скамейку или, если день не задался, в горшок с геранью? Проныра, однако, знал, что маги по своей природе ленивы и редко применяют магию там, где можно просто этого не делать. Он нашёл боковую дверь, предназначенную для доставки провизии. Засов на ней держался на честном слове и ржавчине. Честное слово давно сбежало. Ржавчина поддалась с тихим, недовольным скрежетом.

Внутри его встретила тишина. Густая, пыльная, вековая тишина, какую можно найти только в местах, где люди бывают редко, а время течёт медленно, как патока. Он шёл в темноте, и ладонь его скользила по холодному, шершавому камню. Пахло старыми книгами, мышами и чем-то ещё, неуловимо-металлическим. Как запах старой медной монеты, которую очень долго держали в потном кулаке. Его шаги тонули в слое пыли, который лежал на полу так густо, что на нём можно было бы написать мемуары средней толщины.

Он искал хранилище, сокровищницу, хоть что-то, похожее на склад ценных вещей. Вместо этого он наткнулся на незапертую дубовую дверь.

Она поддалась беззвучно.

Комната за ней не была сокровищницей. В ней не было ни золота, ни драгоценных камней. Вообще ничего, что можно было бы быстро сунуть в карман и продать. Почти всё пространство занимало… ОНО.

В центре комнаты стояло чудовищное нагромождение латуни, меди, хрустальных сфер и стеклянных трубок, по которым лениво перетекала жидкость неопределённого цвета. Оскорбление законов механики и здравого смысла. Всё это было соединено проводами, шестерёнками и какими-то совершенно нелогичными деталями, которые, казалось, добавили просто потому, что они были под рукой. И всё это тихо гудело. Не механически, а словно живое. Низкая, вибрирующая нота, которая ощущалась не столько ушами, сколько костями.

Проныра застыл на пороге. Это была не та добыча, на которую он рассчитывал.

Он сделал осторожный шаг внутрь, и что-то изменилось. Воздух вокруг гудящей машины едва заметно замерцал, как марево над раскалённой дорогой. Но это было не всё.

Проныра почувствовал это на языке. Вкус.

Воздух в комнате внезапно приобрёл отчётливый вкус подгоревшей овсянки, которую он ел этим утром в ночлежке. Мерзкий, серый вкус безысходности. Проныра поморщился. Но в следующее мгновение вкус сменился. Теперь это был вкус дорогого, терпкого вина, которое он однажды лишь понюхал в бокале проходящего мимо аристократа. Вкус богатства и власти. А затем — снова перемена. Привкус пыли, тлена и ржавого железа.

Вкус упущенных и ещё не наступивших возможностей.

Проныра отшатнулся. Что это за чертовщина?

Он сделал ещё один, более решительный шаг к машине. И мерцание усилилось. В переливающемся мареве начали проступать образы, призрачные и нестабильные, как дым. На одну короткую секунду он увидел себя — но в дорогом бархатном камзоле, с самодовольной ухмылкой на лице, уверенно уходящего из этой же комнаты с тяжёлым мешком золота. Образ растаял.

И сменился другим. Он снова увидел себя, но уже в грязных лохмотьях, с кандалами на запястьях. Два стражника тащили его по знакомому коридору.

По спине пополз ледяной росчерк паники. Эта штука… она не просто гудела. Она реагировала на него. Она показывала ему его же страхи, его же мечты. Она показывала ему варианты. Эта машина не измеряла время. Она измеряла выбор.

И это было самое страшное, что Проныра когда-либо видел.

Тем временем, в другом, куда более тихом и упорядоченном крыле Университета, в самом сердце Библиотеки, её единственный полноправный сотрудник и хранитель занимался своим делом. Библиотекарь, который много лет назад в результате магического инцидента обнаружил, что быть орангутаном гораздо удобнее, чем человеком, методично сортировал новые поступления.¹

Его длинные, ловкие пальцы перебирали книги. Внезапно он наткнулся на тонкий, но увесистый томик в кожаном переплёте. На обложке золотом было вытиснено: «Краткое руководство по выживанию в условиях парадоксальной темпоральной фрагментации».

Библиотекарь нахмурился, насколько это позволяет физиономия орангутана. Он раскрыл книгу. На титульном листе в качестве автора значился он сам.

Он задумчиво почесал за ухом, точно зная, что никогда не писал этой книги. Пальцы пробежались по строчкам. Стиль был определённо его — лаконичный, с редкими, но вескими замечаниями. Даже почерк был его. Очень знакомый.

С тихим, задумчивым «У-ук», он закрыл книгу. Что-то в L-пространстве определённо пошло не так. Он пожал плечами и положил том на полку с аккуратной табличкой «Написать Позже». В конце концов, если он должен её написать, значит, когда-нибудь он её напишет. Логично.

Проныра стоял перед гудящим, мерцающим чудовищем и был парализован.

Он попал в ловушку. В самую изощрённую ловушку из всех возможных, созданную специально для него. Бежать? Но куда? Направо, к выходу? Машина тут же показала ему призрак, где он спотыкается в тёмном коридоре и ломает ногу. Налево, вглубь Университета? Новый образ: он натыкается на сонного архимага, и его биография заканчивается на очень короткой и унизительной главе.

Украсть что-то? Но что?

Вон тот блестящий хрустальный шар? Рука сама потянулась к нему, и тут же в мерцающем воздухе возникла картина: шар взрывается у него в руках, превращая его в горстку поющего пепла. А та медная трубка с булькающей жидкостью? Он только подумал о ней, как увидел себя, корчащегося на полу, с лицом цвета той самой жидкости.

Каждый возможный выбор, каждая гипотетическая кража порождала в переливающемся мареве новый, ещё более ужасный призрак неудачи. Его мозг, и без того склонный к прокручиванию худших сценариев, теперь видел их воочию. В ярких, сочных деталях. Он впал в полный, абсолютный экзистенциальный ступор.

Ладони вспотели, стали липкими. Инстинкт вора, закалённый годами выживания на улицах, орал благим матом: «Хватай хоть что-нибудь и беги, идиот!». Но его вторая натура, его парализующий, всепоглощающий страх, шептала в ответ: «Не двигайся. Любой твой выбор будет неверным. Просто стой. Замри».

И он замер. Он стоял, глядя на гудящую машину, и чувствовал, как его воля утекает, словно вода сквозь пальцы.

Он должен был что-то сделать. Хоть что-то.

Ему нужны были свободные руки. Чтобы вытереть пот со лба, чтобы схватиться за голову, чтобы… просто чтобы что-то сделать. Не думая, почти бессознательно, он снял свою старую шляпу. Помятый, засаленный фетр, который был его единственным верным спутником все эти годы.

И, не глядя, он повесил её на ближайший выступ машины.

Этим выступом оказался тонкий, изящный кристаллический стержень, который вибрировал в такт гудению всего механизма. Стержень, который маги в своих записях именовали «эмпатическим маятником».

На одно невыносимо долгое мгновение… всё замерло.

Гудение прекратилось. Мерцание погасло. Даже вкус во рту исчез, оставив после себя лишь стерильную пустоту.

А затем по комнате прошёл глубокий, беззвучный удар. Не звук, а толчок. Дрогнули не стены, а сами атомы в воздухе, пол под ногами, кости в теле.

БОМММ.

Маятник, увенчанный старой воровской шляпой, дёрнулся и начал бешено, хаотично раскачиваться из стороны в сторону.

Мерцание вокруг машины взорвалось слепящим, безумным стробоскопом всех цветов радуги и ещё нескольких, для которых у людей не было названий.

Вкус во рту Проныры вернулся, но теперь это был вкус всего и сразу. Анчоусов, жжёного сахара, свежей крови, мокрой земли, ржавого железа и холодной, безразличной звёздной пыли.

Вселенная, получив самый нелогичный, самый иррациональный и самый глупый ввод данных за всю свою долгую и полную событий историю, судорожно вздрогнула.

И начала трещать по швам.

¹ Библиотекарь был убеждён, что это был не инцидент, а осознанный карьерный рост. Больше полок, меньше разговоров — сплошные плюсы.