Тишина в кабинете Ваймса была неправильной. Весомой. Она давила на плечи, забивалась в уши и пахла остывшим провалом — кислой смесью дешёвых гравёрских чернил и старой, бесполезной бумаги. Коммандер сидел за столом, глядя в никуда. Перед ним лежала стопка отчётов по делу, которого, по сути, не было. Дело о старческом упрямстве и клейстере. Дело о саботаже, настолько же жалком, насколько и очевидном. Чувствовал себя идиотом. Таким, который потратил неделю, увлечённо гоняясь за улиткой, пока за его спиной тигр молча перегрызал горло всему стаду.

Скрипнула дверь. Легонько, почти неслышно. Это была Ангва. Она двигалась с той волчьей грацией, что всегда казалась в этом громыхающем, неуклюжем здании чем-то инородным, чем-то из другого, более древнего мира. Она не тратила слов. Приветствия или сочувствие — всё это было бы сейчас фальшивым. Тень скользнула по пыльным половицам, когда она пересекла комнату. На стопку бесполезных бумаг лёг свежий, ещё тёплый от питающих рун листок, сорванный прямо с «Шепчущей доски».

Затем она отошла к окну. Молча. Давая ему пространство, которое ощущалось сейчас как вакуум.

Взгляд Ваймса скользнул с неё на бумагу. Шрифт был до тошноты знаком. Безупречный, холодный, безэмоциональный. Почерк «Летописца». Но на этот раз мишенью был не пекарь, не мясник и не волшебник.

ЗАВЕДЕНИЕ: Городская Стража Анк-Морпорка.

ОТЗЫВ: Сообщил о краже кошелька у дома №17 по улице Пронырливых Псов. Констебль Посети прибыл в течение нормативного времени, был очень вежлив и потратил 45 минут на составление подробного протокола. За это время вор, вероятно, успел не только потратить деньги, но и основать собственную небольшую гильдию в Доках. Уровень клиентского сервиса — 5/5. Эффективность — 1/5. Итог: 2 крысы.

Под столом пальцы Ваймса сжались в кулак с такой силой, что хрустнули суставы. Крысиные зубы… Это была правда. Каждое проклятое слово — абсолютная, убийственная правда. Посети был именно таким. Дотошным, вежливым и феноменально, нечеловечески медлительным.

И тут с улицы донёсся звук. Звук, который заставил его вздрогнуть.

КЛАНК.

Громкий, механический, неотвратимый. Так звучал «Крысометр», когда одна из его светящихся тусклым магическим светом механических крыс с лязгом падала в свою тёмную нору. Рейтинг Стражи только что упал. В реальном времени. На глазах у всего города.

Ваймс поднялся, ноги — чужие, ватные. Подошёл к окну, рядом с Ангвой. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к улице. Там, перед участком, уже собиралась толпа. Небольшая. Не агрессивная. Хуже. Просто любопытная. Горожане пялились на «Шепчущую доску» как на бесплатный кукольный театр. На публичную порку. На его глазах руны на доске замерцали, рассыпались и сложились в новый текст.

ОТЗЫВ: Обратился к сержанту Колону с жалобой на шум. Сержант выслушал меня, но оставил на моей копии заявления жирное пятно от пирога. Документ пришлось переписывать. Негигиенично. 3 крысы.

КЛАНК.

Ещё одна крыса погасла. Толпа тихонько загудела. Кто-то хихикнул. Звук был тонкий, как укол иглой.

ОТЗЫВ: Капрал Моркоу оштрафовал меня за неправильную парковку осла. Он был безупречно вежлив, процитировал три параграфа из городского уложения и даже пожелал хорошего дня. Ощущение, будто тебя ограбил аристократ. Слишком вежливо для стражника. Подозрительно. 2 крысы.

КЛАНК.

ОТЗЫВ: Был свидетелем погони. Тролль из Стражи (Детрит, кажется?) бежал за карманником. Преступник ушёл, но тролль снёс лоток с капустой г-на Подрежь-себя-без-ножа Достабля. Отличный таран, плохой полицейский. 2 крысы.

КЛАНК.

Ваймс оцепеневши смотрел, как последняя, пятая крыса на циферблате «Крысометра» дёрнулась, замерла на мгновение и с финальным, унизительным грохотом рухнула во тьму. Осталась одна. Одна-единственная, тускло светящаяся крыса, похожая на больной зуб. Рейтинг Городской Стражи Анк-Морпорка. Его Стражи. Официально сравнялся с рейтингом самой захудалой забегаловки в Тенях и был, вероятно, ниже, чем у половины рецидивистов, которых они арестовывали.

Толпа не злорадствовала. Никто не выкрикивал оскорблений. Они просто смотрели, пожимали плечами и лениво расходились, обсуждая новое развлечение. И это было хуже ненависти. Это было безразличие. Их перестали бояться. Их перестали даже ненавидеть. Над ними теперь просто посмеивались.

Ваймс резко отвернулся от окна. Желваки на его челюстях ходили так, что, казалось, могли перемолоть гравий. Кровь стучала в висках — медленно, тяжело, в такт унизительному грохоту «Крысометра». Это была холодная, бессильная ярость человека, который привык бить, а ему не оставили ничего, что можно было бы ударить. Он хотел найти виновного. Хотел схватить его за горло, прижать к влажной кирпичной стене и выбить из него всю эту чернильную правду до последнего слова. Но он не мог арестовать общественное мнение. Не мог надеть наручники на шёпот толпы.

И самое отвратительное, самое мерзкое было в том, что он злился не только на «Летописца». Он злился на Колона за его проклятые пироги, на Посети за его черепашью медлительность, на Моркоу за его идиотскую, невыносимую порядочность. Он злился на них всех, потому что в самой грязной, самой честной части своей души, которую он называл «внутренним копом», он знал: всё написанное — правда. Его Порядок, который он годами строил из грязи, пота и неохотного героизма, оказался неидеален. И этот ублюдок с пером выставил каждую трещину, каждую червоточину на всеобщее обозрение.

Последствия не заставили себя ждать. Они просочились сквозь стены участка, как речная вода сквозь прохудившуюся дамбу. Мир за окнами изменился за какой-то час. Ваймс видел, как Хитрый Мо, легендарный вор-рецидивист, которого они безуспешно пытались упрятать за решётку последние лет пять, лениво прошёл мимо участка. Увидев капрала Ноббса, Мо отдал ему преувеличенно-вежливую честь и нагло подмигнул. Ноббс, надо отдать ему должное, инстинктивно потянулся к дубинке, но Мо уже растворился в толпе, оставив за собой шлейф презрительной, весёлой уверенности. Авторитет Стражи. Этот невидимый, но жизненно важный мускул Порядка. Он атрофировался. Сдулся. Испарился, как лужа в неожиданно жаркий день.

В этот момент в кабинет без стука вошёл Драмкнотт. Клерк Патриция двигался с эффективностью хорошо смазанного механизма, который не тратит ни калории лишней энергии. На его лице не было эмоций, только функция. Он молча положил на стол Ваймса маленький, идеально сложенный листок дорогой кремовой бумаги. На листке, знакомым паучьим почерком, была выведена одна-единственная буква:

«В».

Ваймсу не нужны были дальнейшие объяснения. Его вызывали.

Путь до Дворца превратился в прогулку позора. Каждый взгляд, брошенный на него прохожими, ощущался как тычок пальцем. Он чувствовал на себе эту отвратительную, липкую смесь жалости, любопытства и лёгкой насмешки. Он был главой посмешища. Командором армии клоунов с одной дохлой крысой на знамени.

На полпути по длинному, гулкому коридору Дворца, где каждый его шаг отдавался эхом, он заметил у высокого стрельчатого окна знакомую фигуру. Уильям де Ворд. Издатель «Правды» стоял, прислонившись лбом к холодному, запотевшему стеклу, и смотрел на город. Он не выглядел как визионер или реформатор. Он выглядел как человек, который сперва поджёг собственный дом, а теперь удивлялся, почему в нём так жарко. В руках он нервно теребил письмо с деревенской почтовой маркой. Их взгляды на секунду встретились поверх пустого, холодного пространства. Ваймс увидел в глазах издателя не высокомерие идеалиста, а то же самое, что чувствовал сам: тупую, оглушённую растерянность человека, который выпустил на волю зверя и теперь беспомощно смотрит, как тот пожирает его самого. Де Ворд отвёл глаза первым. Этого было достаточно.

Овальный Кабинет был таким же, как и всегда. Тихим, стерильным, холодным. Тишина здесь была иной, чем в его кабинете. Она не давила. Она вскрывала. Лорд Витинари сидел за своим безупречно пустым столом, кончики его пальцев были соединены в привычный шпиль. Он поднял глаза, когда Ваймс вошёл.

— Итак, коммандер, — голос Патриция был ровным и тихим, как шелест страниц в пустой библиотеке. — Ваш рейтинг… претерпел некоторые флуктуации.

Ваймс сглотнул. Слюна показалась густой, как клейстер. Говорить в этом кабинете было всё равно что кричать в склепе.

— Можно и так сказать, — выдавил он. Слова прозвучали глухо и неуместно.

— Любопытно, — продолжил Витинари, слегка наклонив голову. Движение было едва заметным, как у хищной птицы, изучающей добычу. — Атаки на пекарей и волшебников были направлены на подрыв доверия к институтам. К ремеслу. К магии. Но атака на вас… она подрывает саму концепцию Порядка. Вы не находите?

Ваймс чувствовал себя быком на льду. Любое резкое движение, любое неосторожное слово — и он рухнет.

— Я ищу человека, милорд. Не концепцию.

Витинари позволил этой фразе повиснуть в морозном воздухе. Он расцепил пальцы и медленно провёл одним по гладкой, как лёд, поверхности стола.

— А он, похоже, сражается не с человеком. Он ведёт войну. Информационную. — Патриций сделал долгую, выверенную паузу, глядя прямо в глаза Ваймсу. Взгляд у него был как у хирурга перед сложной операцией — холодный, отстранённый, всепроникающий. — И пока, коммандер… вы её проигрываете.

Ваймс молчал. Сказать было нечего. Любой ответ был бы оправданием.

— Скажите, — Витинари снова соединил пальцы, — как долго вы намерены… — ещё одна микроскопическая, но убийственная пауза, — …терпеть это положение?

Это не было вопросом. Это не было приказом. Это была констатация факта. Угроза, не высказанная прямо, была страшнее любого ультиматума. Ваймс вышел из кабинета, не найдя ответа. Он даже не помнил, как попрощался. Холодный воздух коридора не принёс облегчения. Он чувствовал себя так, словно его только что взвесили, измерили и признали негодным. И если он не справится, Витинари найдёт того, кто справится. Без шума, без сантиментов. Просто заменит сломанный инструмент.

Обратный путь был ещё хуже. Если по дороге во Дворец он чувствовал на себе взгляды любопытных, то теперь ему казалось, что город его просто не замечает. Он больше не был ни грозным командором, ни даже посмешищем. Он стал пустым местом. Когда он, наконец, добрался до участка, даже привычный скрип входной двери показался ему исполненным жалости.

Провал расследования. Публичное унижение. Завуалированная «чёрная метка» от единственного человека в городе, которого он по-настоящему боялся.

Машинально он добрёл до столовой. Там всегда пахло чем-то подгоревшим, застарелым жиром и тихим отчаянием. Он налил себе в щербатую кружку чёрную жидкость, которую здесь называли кофе. Она была пережжённой, горькой и обжигающе горячей. Единственное, что казалось сейчас настоящим в этом мире бумажных репутаций и цифровых крыс.

За столом в углу сидели сержант Колон и капрал Ноббс. Колон, с видом признанного эксперта, объяснял Ноббсу тонкости поедания мясного пирога.

— Понимаешь, Нобби, вся соль в том, чтобы начать с самого твёрдого края. Так ты даёшь начинке время… ну… подготовиться. Собраться с духом.

Ноббс слушал с таким видом, будто Колон открывал ему тайны мироздания, и одновременно пытался незаметно выковырять что-то из-под ногтя.

Ваймс с грохотом опустился на стул за их столом. Внезапный приступ отчаяния, острого, как зубная боль, заставил его сделать то, чего он никогда бы не сделал в здравом уме. Он вывалил на липкую поверхность стола распечатки отзывов «Летописца» — и про Стражу, и про несчастного пекаря.

— Объясни мне эту чертовщину, Фред. А? Просто объясни. Ты — простой человек. Ты должен понимать этот бред.

Ноббс тут же оживился, его маленькие глазки забегали.

— А в этом есть деньги, сэр? Можно как-то… ну… монетизировать? Типа, мы им хороший отзыв, а они нам…

— Заткнись, Нобби, — оборвал его Колон, даже не отрываясь от своего пирога. Он взял один из листков жирными пальцами и начал читать, сосредоточенно хмурясь. Он не анализировал улики. Он не искал зацепки. Он читал так, как читает меню в новой таверне — с чувством, с толком, с расстановкой. Он ощущал написанное.

Ваймс смотрел на него без всякой надежды. Просто говорил с кем-то, кто не был ни перепуганным идеалистом, ни холодным манипулятором.

Колон дочитал отзыв про Стражу, хмыкнул, отложил его и взял тот, что касался пекарни. Его брови сошлись на переносице. Он перечитал пару строк, пожевал, проглотил и ткнул в бумагу пальцем, который оставлял на ней полупрозрачный жирный след.

— Ну, тут всё ясно, Сэм.

Ваймс устало потёр переносицу.

— Да неужели, Фред? И что же тут ясного?

— Конечно, — Колон говорил с непоколебимой уверенностью человека, рассуждающего о предмете, в котором он разбирается лучше всех на свете. — Послушай, как он пишет. «Корочка была чрезмерно жёсткой, что свидетельствует о нарушении температурного режима».

Он сделал паузу, чтобы Ваймс оценил глубину мысли.

— Э-э… не так говорят, когда тебе просто пирог не понравился. Когда мне пирог не нравится, я говорю: «Жёсткий, зараза». Или «Начинка какая-то подозрительная». А так… — он снова ткнул пальцем в текст, — …так говорит человек, который хочет, чтобы все думали, будто он разбирается в пирогах лучше самого пекаря. Это ж личное, Сэм. Понимаешь? Это не просто жалоба. Это… унижение. Так жалуется человек, у которого этот пекарь, к примеру, жену увёл. Или… — Колон на секунду задумался, припоминая вселенские обиды, — …или выиграл первый приз за лучший пирог на Ярмарке Толстяков, а он был только вторым!

Ваймс замер. Кружка с кофе застыла на полпути ко рту.

Мысль. Простая, нелепая, идиотская мысль, высказанная человеком, чей мыслительный процесс обычно не заходил дальше выбора между сосиской и пирогом, ударила его по голове с силой дубинки тролля.

Он искал системного врага. Террориста. Анархиста. Философа с бомбой. Он гонялся за призраком, за концепцией, за безликим гением, который вёл войну с городом.

А что, если Колон прав? Что, если всё это время он искал не того? Не того, кто ненавидит систему… а того, кого система сломала? Того, кто проиграл. Не гения. А просто очень, очень, очень обиженного человека с доступом к новому, смертоносному оружию.

Впервые за много проклятых дней в глазах коммандера Сэмюэля Ваймса появилось не отчаяние, не бессильный гнев и не тупая усталость. В них появился холодный, острый, как осколок стекла, блеск охотничьего азарта.

Он нашёл след.