Утро в дежурке Городской Стражи имело вкус поражения. Вкус вчерашнего кофе, въевшийся в потрескавшиеся кружки, запах мокрых плащей, от которых никогда не выветривалась память о дожде, и всепроникающий аромат безнадёжности. Коммандер Сэмюэль Ваймс ощущал себя так, будто проспал ночь на стопке неоплаченных счетов, и каждый был выписан лично ему. Он стоял у карты Анк-Морпорка, этого подробного атласа городских язв, и чувствовал, как вчерашняя ярость, холодная и острая, как сосулька, за ночь стекла в поддон души, превратившись в грязную, липкую решимость.

— Итак, слушать сюда.

Его голос не был громким, но лёг на сонное бормотание дежурки, как могильная плита. Всё стихло. Даже мухи, казалось, замерли в полёте.

— У нас есть преступление. — Ваймс не оборачивался, его палец замер над картой, над районом, где вчера умерло дело всей жизни одного хорошего человека. — Да, оно нематериальное. Да, у нас нет трупа. Но оно, крысиные зубы, есть. Мистер Мозоль, сапожник. Его больше нет. Не в гробу, нет. Хуже. Его стёрли. И этого, — он наконец развернулся, и его взгляд, тяжёлый, как кузнечный молот, впечатался в лица стражников, — для меня достаточно материально. Кожа его ботинок — вот моя улика. Его руки, которыми он больше не сможет работать, — вот моё место преступления.

Взгляд впился в капитана Моркоу.

— Моркоу. Квартал вокруг мастерской — твой. Мне нужны все. Торговцы, нищие, крысы с человеческими лицами. Кто что слышал, кто что видел, кто кому перестал платить по счетам. Стандартная процедура. До заката.

Капитан Моркоу Железобетонссон кивнул. Его лицо, открытое и честное, как чистый лист бумаги, не выразило ни тени сомнения. Он был единственным человеком в городе, кто мог воспринять приказ «опросить крыс» буквально и, что самое страшное, вернуться с протоколом допроса.

— Ангва.

Голова сержанта поднялась. В мутном свете, цедившемся сквозь грязь на окнах, её глаза полыхнули старым золотом.

— Мне нужен след, — сказал Ваймс тише. — Я знаю, это не кровь. Не грязь. Но эта… эта чернильная блевотина откуда-то взялась. Доска на Псевдополис-Ярд. Подойди. Понюхай. Я не знаю, что ты ищешь. Ищи… неправильное. Что-то, чего там быть не должно.

Ангва едва заметно поморщилась. Быть оборотнем в Анк-Морпорке означало перманентно существовать в эпицентре обонятельной катастрофы. А «Шепчущие доски» были её новым, особо изощрённым кругом ада, где смешались запахи тысяч чужих обедов, страхов и мелких побед.

— Колон, Шнобби.

Два ветерана выпрямились. Ну, или совершили движение, которое в их случае наиболее точно соответствовало этому понятию.

— Вы двое — толпа. Растворитесь в очередях и слушайте. Мне не нужны теории заговора от полоумных старух, у которых тролли украли носки. Мне нужны сплетни. Мелочи. Кто на кого зол. Чья жена ушла к кому. Чей пирог второй раз за неделю подгорел. В этой новой грязи, — Ваймс обвёл взглядом их мутные физиономии, — большие преступления начинаются с маленькой, вонючей зависти. И, Шнобби…

— Да, сэр? — пискнул капрал, инстинктивно пряча руки за спину.

— Не «заимствуй» ничего из карманов очереди. Сегодня ты работаешь на нас.

Лицо капрала Шноббса вытянулось в маске глубочайшего, искреннего оскорбления.

День катился в пропасть медленно и неотвратимо, как пьяница с длинной лестницы. К полудню Ваймс сидел за столом, и гора бесполезных отчётов перед ним росла, грозя превратиться в бумажный памятник его бессилию. Комедия вернулась. Только теперь она была злой, циничной и скалила гнилые зубы прямо ему в лицо.

Первой вернулась Ангва. Войдя бесшумно, она подошла к открытому окну и несколько раз глубоко, почти судорожно, вдохнула относительно свежий анк-морпоркский воздух. Затем громко, от души, чихнула.

— Ну? — спросил Ваймс, не отрываясь от созерцания трещины на потолке.

— Коммандер, это… — она яростно потёрла нос тыльной стороной ладони, — это невыполнимо. Эта доска не пахнет одним человеком. Она воняет тысячами. Она пахнет старой бумагой, на которой писали доносы сто лет назад. Пылью из архивов, где хранятся дела о банкротстве. Дешёвыми чернилами, которые размазываются от слёз. — Она снова поморщилась. — Пахнет страхом. Страх пахнет как ржавый металл. Пахнет завистью — та пахнет прокисшим молоком. И злорадством — это запах застоявшейся воды. И над всем этим… эта слабая, тошнотворная вонь гномьей магии, которая свербит в носу, как перец. Пытаться вынюхать там одного человека — это как искать одну конкретную крысу на свалке, заваленной дохлыми крысами. Могу сказать одно. Кто-то, кто оставил отзыв на мистера Мозоля, ел перед этим луковый пирог. Проблема в том, что весь этот проклятый город сегодня на завтрак ел луковый пирог.

Следом явился Моркоу. Его отчёт, как всегда, был безупречен, подробен и абсолютно, кристально бесполезен. Торговцы либо боялись говорить, либо злорадствовали над падением конкурента. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. Анонимность, это новое, капризное божество Анк-Морпорка, работало безотказно, укрывая своих прихожан плащом-невидимкой.

Последними ввалились Колон и Шноббс. Они принесли с собой густой запах жареного лука и праведного негодования, который почти перебил аромат безнадёжности.

— Сэр, это просто… просто возмутительно! — пыхтел Колон, стаскивая шлем с потной головы. — Мы там стояли, слушали, как и было приказано…

— …пытались вникнуть в суть общественного мнения, — вставил Шноббс, вытирая жирные от пирожка пальцы о штаны.

— И какой-то ублюдок, — продолжал Колон, его лицо наливалось свекольным цветом, — оставил на нас отзыв! Прямо там! «Городская Стража. Два сотрудника. Недостаточно незаметное наблюдение за очередью. Один из них подозрительно пахнет беконом. Две крысы». Две крысы, сэр! За выполнение служебного долга!

Ваймс закрыл глаза. Не стал считать до десяти. Он представил, как берёт свой стол и методично, в полной тишине, разносит им стену. Это не помогло, но на секунду стало чуть легче.

Надежда, когда она всё же пришла, имела вид невысокого, бородатого гнома в заляпанной маслом кожаной жилетке. Техник-криминалист Бумблер вкатил в кабинет нечто гудящее и щёлкающее, похожее на гибрид самогонного аппарата и церковного органа. Впаянные в медные трубки кристаллы тускло пульсировали в такт недовольному урчанию механизма.

— Я называю его «Эхолокатор остаточных мнений», — гордо заявил Бумблер, похлопывая по тёплому медному боку. — Отслеживает рунические флуктуации в инфо-поле. Очень тонкая настройка. Почти не взрывается.

— Он может найти того, кто это написал? — спросил Ваймс, сознательно игнорируя слово «почти».

— Найти — нет. Но я могу отследить, откуда исходил самый плотный пучок однотипных, низкорейтинговых отзывов за последние сутки. Источник… очень грязный. Много помех. Но сигнал устойчивый. Идёт из подвала одного из домов в Тенях.

По венам Ваймса разлилось забытое, горячее тепло. Наконец-то. Адрес. Дверь, которую можно вышибить. Люди. Люди, которых можно схватить за шиворот. Он вскочил на ноги с такой скоростью, что стул за ним отлетел к стене.

— Моркоу! Ангва! Шноббс, Колон! Рейд!

Тени встретили их привычной вонью и тишиной, которая в этих переулках всегда казалась тяжелее и опаснее любого крика. Отряд спустился по скользким каменным ступеням в подвал, от которого несло сыростью, гнилой капустой и чем-то ещё, гораздо хуже — застарелым человеческим отчаянием. Моркоу не стал стучать. Хлипкая дверь разлетелась в щепки от одного удара его окованного сапога.

То, что им открылось, было не логовом злого гения. Это был цех по производству горя.

В тусклом свете нескольких магических фонарей, в два ряда сидели два десятка гоблинов. Их глаза были тусклыми, пустыми, как донышки грязных бутылок. Каждый был прикован короткой цепью за ногу к ножке тяжёлого стола. Перед каждым стояло примитивное устройство, похожее на гибрид печатной машинки и семафора. С отупевшим, безразличным видом гоблины монотонно нажимали на клавиши, перепечатывая текст с грязных листков пергамента, лежавших рядом. Воздух был тяжёлым от их тихого, бессмысленного бормотания и густого запаха немытых тел.

В углу вскочил тощий человечек в грязной жилетке. Увидев Стражу, он с проворством крысы метнулся к заколоченному окну и вывалился наружу. Секундой позже снаружи послышался его сдавленный визг, короткое рычание и звук удара тела о мостовую.

Ваймс медленно прошёл вдоль рядов. Он поднял один из листков. На нём корявым почерком было выведено: «Пироги жёсткие. 1 крыса. Мясо старое. 1 крыса. Сапоги развалились. 1 крыса».

Надсмотрщика, которого Ангва держала за шкирку, как нашкодившего котёнка, втащили обратно. Он трясся и лепетал что-то бессвязное.

— Кто тебе платил? — голос Ваймса был тихим и холодным, как лезвие ножа.

— Не знаю, клянусь! — скулил жулик. — Он… он всегда в плаще, лица не видно. Приходит раз в неделю, оставляет мешок медяков и вот эти… эти бумажки с заданиями. Говорит, это… э-э… маркетинговое исследование…

Ваймс обвёл взглядом подвал. Жалкие, вонючие, забитые существа, уничтожающие чужие жизни за миску похлёбки, которой их кормил этот ублюдок. Он поймал не змею. Он нашёл лишь клочок сброшенной кожи, и вонь от него была невыносимой.

Расследование не просто зашло в тупик. Оно упёрлось в стену, построенную из человеческой подлости и гоблинского равнодушия. И эту стену нельзя было пробить тараном.

Ночью враг нанёс новый удар.

Утром Анк-Морпорк проснулся не от криков глашатаев, а от пронзительного визга домохозяек. Газета «Правда» вышла с аршинным заголовком, который Уильям де Ворд, вероятно, считал верхом журналистского остроумия: «„ЛЕТОПИСЕЦ“ ЗАТОЧИЛ НОЖИ: МЯСНОЙ КВАРТАЛ ПОД ШКВАЛОМ КРИТИКИ!».

Читая это, Ваймс поморщился. Он ненавидел каламбуры. Особенно плохие.

«Шепчущие доски» в Мясном квартале светились зловещим, голодным светом. Они были забиты новыми отзывами, написанными в уже узнаваемом, тошнотворно-педантичном стиле.

«Заведение: Лавка Джема Фиггинса. Отзыв: На разделочной доске, предназначенной для говядины, обнаружены остаточные следы свиного жира. Это является грубым нарушением межвидового кулинарного этикета. 4 крысы за проявленное неуважение к посмертию свиньи».

«Заведение: Колбасный цех „Радость Трюфло“. Отзыв: Проведённый независимый анализ показал, что знаменитые „свиные“ колбаски господина Трюфло содержат на 3.14% больше хлебного мякиша, чем предписано стандартом Гильдии №42. 2 крысы за систематический обман потребителя и оскорбление самой идеи сосиски».

Хаос начался почти мгновенно. Это был не тихий ужас разорённого сапожника. Это был громкий, сочный, мясной бунт. Домохозяйки, вооружённые кошёлками и праведным гневом, требовали у мясников сатисфакции. Мясники, чьи лица побагровели от ярости, обвиняли друг друга в саботаже. Кто-то пустил слух, что в знаменитых «Загадочных сосисках» Шнобби Шноббса вообще не осталось ничего загадочного, кроме крысиных хвостов.

К полудню воздух в Мясном квартале был густ от ругани и летающих субпродуктов. Пара констеблей, отправленных навести порядок, были забросаны свиными ушами и вернулись в участок, требуя компенсации за моральный ущерб и психологическую травму.

Ваймс вызвал к себе главу Гильдии Мясников, дородного мужчину по имени Герберт Свинина. Тот ввалился в кабинет, потный, красный и напуганный до такой степени, что от него пахло не только копчёностями, но и страхом.

— Коммандер, это… это катастрофа! — он рухнул на стул, который жалобно, почти человеческим стоном, скрипнул. — Мои люди… они же на грани! Они точат тесаки друг на друга! А эти отзывы… крысиные зубы, они же… они же почти все правда!

— Что? — Ваймс оторвался от созерцания свиного уха, медленно сползавшего по его оконному стеклу.

— Ну да! — всхлипнул Свинина. — Джем Фиггинс всегда был неряхой, он и доски для овощей с мясными путает! А Трюфло всю жизнь экономил на мясе, это все знают! Но… но это же были наши маленькие, уютные секреты! Наши, гильдейские! Это было частью традиции! А теперь об этом знает каждая собака и, что хуже, каждая жена!

Ваймс потёр переносицу, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать головная боль.

— Меня не интересует ваша кулинарная этика, Свинина. Меня интересует, кто вытащил всё это на свет. У вас есть враги?

— Враги? — Герберт истерично хихикнул. — Коммандер, я глава Гильдии Мясников Анк-Морпорка! У меня врагов больше, чем блох у уличной собаки. Но никто бы не стал работать так. Это… это слишком чисто. Не похоже на Гильдию Пекарей, они бы просто подбросили нам дохлых крыс в фарш. Классика. А это… это как будто нас вскрыли хирургическим ножом.

Он понизил голос до заговорщического шёпота.

— Мы тут… это, между нами… наняли одного гнома. Репутационного брокера. Чтобы он… ну… почистил наш рейтинг. Накрутил фальшивых отзывов, типа «самые сочные отбивные по эту сторону Анка». Так теперь вообще ничего не разберёшь! Где атака «Летописца», а где наши неуклюжие попытки защиты… Всё смешалось!

Когда Свинина, оставив после себя лужу пота и облако паники, ушёл, Ваймс долго сидел в тишине. Он смотрел на карту. Сапожники. Мясники. Это были не случайные цели. Это были столпы. Несущие конструкции. Тот негласный договор, по которому жил город: ты не спрашиваешь, из чего сделана твоя сосиска, а мясник не спрашивает, откуда у тебя деньги на неё. Люди должны были доверять, что их хлеб — это хлеб, а их мясо — это, по большей части, мясо.

«Летописец» разрушал не репутации. Он крошил на мелкие кусочки сам клей, который с трудом удерживал этот треснувший город от полного распада.

В то самое время, как первая свиная нога описывала в воздухе элегантную дугу над Мясным кварталом, Уильям де Ворд стоял на персидском ковре в кабинете своего отца. Из высокого готического окна был виден дым и суета, но здесь, в особняке на Скун-авеню, царили тишина и густой запах полированного дерева.

— …и ты должен понять, отец, что это лишь временные трудности! — с жаром говорил Уильям, жестикулируя так, будто правил гранки будущей истории. — Это болезнь роста новой демократической парадигмы! Мы дали людям голос, и они… они учатся им пользоваться!

Лорд Руперт де Ворд, старый аристократ с лицом, высеченным из холодного гранита, не отрывался от чтения финансового отчёта.

— Уильям, — сказал он, не поднимая глаз. Голос его был сухим, как прошлогодний лист. — Я всегда считал, что твои газеты — это простительная глупость. Но эта… эта твоя «общественная чесотка»… она обрушила акции Гильдии Мясников на семь пунктов.

Он наконец поднял на сына глаза, и в них не было ничего, кроме холодной арифметики.

— Ты понимаешь, что наш семейный фонд вкладывал в них деньги? Ты не меняешь мир, мальчик. Ты просто портишь людям аппетит и методично разоряешь собственную семью.

Он снова уткнулся в отчёт, давая понять, что разговор окончен.

— Займись уже чем-нибудь полезным. Например, женись на леди Мирабель. У её отца прекрасные свинофермы. Хотя, после твоих художеств, боюсь, и они потеряют в цене.

Уильям стоял, раздавленный и униженный. Весь его идеализм, его вера в Прозрачность и Дискурс, съёжились под ледяным взглядом отца до размеров мелкой, грязной монеты. Его великое творение, его «Перо», было не даром городу. Оно было отчаянным криком о признании, который никто не хотел слышать.

Ночь опустилась на город, но не принесла покоя. Анк-Морпорк гудел, как растревоженный улей. Ваймс сидел в своём кабинете. Стол был завален бесполезными отчётами, остывшей пиццей и пустыми кофейными чашками. Он чувствовал себя абсолютно, совершенно бессильным. Не мог поймать врага, которого нельзя увидеть. Не мог остановить хаос, который нельзя подавить дубинками. Не мог защитить город, который с радостным энтузиазмом пожирал сам себя изнутри. Его ярость перегорела, оставив после себя только холодную, едкую золу фрустрации.

Он подошёл к окну. Внизу, на площади перед участком, тускло светил фонарь. В его круге света стоял констебль Посети-Бандита-Без-Штанов. Он должен был патрулировать, но вместо этого лениво ковырял в носу и болтал с продавщицей чего-то жареного на палочке, что издавало подозрительный дым.

И в этот момент вся злость Ваймса — на «Летописца», на де Ворда, на Витинари, на весь этот проклятый мир, катящийся в тартарары, — нашла свою маленькую, конкретную, осязаемую цель. Констебля Посети.

Он не думал. Он действовал.

Тихо выйдя из кабинета, он спустился не по главной лестнице, а по узкой, скрипучей чёрной, которой пользовались только уборщики и капрал Шноббс, когда ему нужно было незаметно вынести что-то из вещдоков. Он выскользнул на улицу через заднюю дверь, как вор в ночи.

Ближайшая «Шепчущая доска» висела на стене гильдии сантехников. Тускло светящаяся язва на теле города. Её тихий, неразборчивый шёпот казался зловещим. Вокруг не было ни души.

Он подошёл к ней. Он увидел в её мерцающей поверхности не инструмент демократии. Он увидел идеальное орудие. Орудие Порядка. Его Порядка.

Рука сама взяла стило, прикованное к доске тонкой цепочкой. На секунду она замерла. Внутренний коп, та его часть, что всё ещё верила в честную драку и прямой взгляд, закричала, что это неправильно. Что это предательство. Что это то самое, с чем он боролся.

Но усталость, злость и отчаяние были сильнее.

Он начал писать. Коротко. Чётко. Безжалостно. Как в рапорте.

Заведение: Городская Стража, участок на Псевдополис-Ярд.

Сотрудник: Констебль Посети-Бандита-Без-Штанов.

Отзыв: Прибытие на пост патрулирования площади зафиксировано на 3 (три) минуты позже установленного норматива. Замечен в неслужебном разговоре с гражданским лицом в течение 7 (семи) минут. Эффективность выполнения прямых обязанностей вызывает обоснованные сомнения. 3 крысы.

Ник: Бдительный_Гражданин_7.

Кнопка «Отправить» была нажата. Буквы вспыхнули и растворились в общем шёпоте доски.

Отступив на шаг, он почувствовал странное, двойственное чувство. С одной стороны — ледяное, извращённое удовлетворение. Он только что навёл порядок. Быстро. Эффективно. Без криков и угроз. Восстановил контроль.

А с другой стороны — его окатила волна омерзения к себе. Горячая и липкая, как кровь.

Он сделал то же самое, что и его враг. Нанёс удар из тени. Использовал анонимность. Превратил человека в цифру. Он посмотрел в бездну, и бездна протянула ему стило.

И он его взял.

Ваймс стоял в темноте переулка, освещённый тусклым, неживым светом «Шепчущей доски». На его лице не отражалось ничего, кроме глубокой, горькой и очень личной ненависти к самому себе.