Дождь не просто шёл. Он взыскивал.

Словно безымянный, серый коллектор, посланный богами взыскать с Анк-Морпорка какой-то давний, безнадёжный долг, он делал свою работу без ярости, но с упрямством гранита. Он не тратил силы на гром. Не разменивался на молнии. Он просто лил. Методично, ровно, капля за каплей отмывая город от самого себя. Вода сочилась по каменным венам горгулий, превращая их вековые гримасы в маски плакальщиков. Она барабанила по крышам с настойчивостью дятла, долбящего мёртвое дерево, и превращала брусчатку в чёрное, сальное зеркало, отражавшее лишь серое, пустое брюхо неба.

Коммандер Ваймс смотрел в это зеркало из окна своего кабинета. Азарт, та злая, тощая гончая, что жила у него в рёбрах, выдохся. Пропал. Её разбудили, заставили бежать по следу, путая запах правды и лжи, а когда она наконец настигла дичь — измученную, загнанную, жалкую — ей приказали сидеть. Просто сидеть и смотреть, как всё заканчивается. Собакам такое не нравится. Они от этого болеют.

За спиной раздалось покашливание. Не простое, а сложносочинённое, с тихим, но отчётливым «т-с-с-с» в середине.

Ваймс обернулся.

Перед ним стоял гном, почти точная, хоть и менее побитая жизнью, копия Игоря из судмедэкспертизы. Тот же зелёный фартук, та же одержимость в глазах, только швы на его лице были тонкими, как паутина, а в зрачках горел не огонь реанимации, а холодный, голубоватый свет вычислительных рун. Это был И-Гор, специалист из нового, экспериментального отдела Стражи под названием «И-Гор-итмика».

— Т-с-с-эр коммандер, — прошипел он. В его руках была сланцевая табличка, на которой тускло светились цифры и руны. Он протянул её Ваймсу, как священную реликвию. — Мы его нашли. Или, т-точнее, его… э-э… информационный отпечаток.

Ваймс взял табличку. Холодная, гладкая. Мёртвая.

— Объясни, — голос прозвучал глухо, будто пробивался через толщу речной воды.

— О, это б-было так кра-си-во, т-с-с-эр! — глаза И-Гора вспыхнули. Он словно описывал не полицейскую процедуру, а рождение новой звезды. — Когда он вт-тупил в полемику, он о-оставил… как бы это сказать… т-тепловой ш-шлейф в ш-шепчущей ш-шине! Понимаете, каждый отзыв, каждый ответ — это кро-охотный вы-ыброс эмпирической энергии! Обычно он рассеивается, но он так… так эмоционально отвечал вам… то есть, я хотел сказать, анонимному оппоненту… что ш-шлейф получился плотным, почти ж-живым! Мы просто пошли по нему, как по кровавому следу. Это элегантно!

Ваймс моргнул. Элегантно. Ему показалось, будто ему только что с восторгом объяснили, как красиво разлетаются мозги при выстреле в голову.

— Где? — спросил он, возвращая табличку.

— Старая Часовая Башня, т-с-с-эр. Улица Забытых Ремёсел. С-сигнал оттуда. Почти не движется.

Ваймс кивнул. Улица Забытых Ремёсел. Город не упускал случая для иронии. Он обвёл взглядом свой отряд, уже собравшийся у двери. Сержант Колон, выглядевший так, будто его только что выдернули из очень приятного сна про сосиски, и он всё ещё не уверен, на какой стороне реальности находится. Капрал Шноббс, который, пользуясь моментом, незаметно подбирал с пола оброненную кем-то пуговицу. Констебль Ангва, застывшая у стены, её лицо было напряжённым, а взгляд направлен куда-то сквозь стену. И пара новичков, на чьих лицах возбуждение боролось со страхом и почти проигрывало. Отличный отряд для тихого, мокрого конца света.

— Пошли, — бросил Ваймс, накидывая плащ, который так и не успел просохнуть. — И постарайтесь не утонуть по дороге.

Они вышли в дождь.

Улицы были пусты. Анк-Морпорк, город, который никогда не спал, решил, кажется, вздремнуть под эту бесконечную колыбельную. Даже «Шепчущие доски», обычно сияющие наглым, всезнающим светом, выглядели жалко. Дождь стекал по их поверхности, и руны отзывов расплывались, словно написанные дешёвыми чернилами. Городская правда размокала на глазах, превращаясь в грязную кашу.

Шли молча. Звук шагов тонул в шуме воды. Сержант Колон уже через квартал начал издавать отчётливое хлюпанье, которое ясно говорило о том, что его сапоги, как и их владелец, не были готовы к такому повороту событий. Шноббс, пригибаясь, всматривался в ручейки, текущие по мостовой, в надежде разглядеть блеск оброненной монеты.

Внезапная остановка Ангвы заставила Ваймса, шедшего впереди, замереть, вскинув руку. Весь отряд застыл.

— Что там? — его шёпот едва пробивался сквозь шум дождя.

Она нахмурилась, её брови сошлись на переносице.

— Не знаю, сэр, — её голос был таким же тихим. — Запах. Это не он… то есть, не его запах. Это что-то другое.

— Что?

Она помолчала, подбирая слова. Это было то, что Ваймс ценил в ней: она не просто нюхала, она понимала.

— Это… как запах старого, ржавого железа, которое долго лежало в сыром подвале. И пыли. Толстого, жирного слоя пыли, которую не тревожили десятилетиями. И… — она снова принюхалась, и на её лице отразилось замешательство. — И отчаяния. Очень старого отчаяния. Не острого, не свежего… а въевшегося. Как плесень в камень.

Ваймс кивнул. Отчаяние. Знакомый запах. Он посмотрел вперёд, на тёмный, щербатый силуэт, проступавший сквозь серую пелену. Старая Часовая Башня. Она не работала уже лет пятьдесят. Одни говорили, что механизм был слишком сложен для ремонта. Другие – что она просто решила остановиться, устав отсчитывать время в городе, где оно ничего не значило.

Они подошли к подножию. Массивная дубовая дверь, окованная ржавым железом, была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и тем самым запахом, о котором говорила Ангва. Но к нему примешивалось что-то ещё.

Звук.

Это не было ровное «тик-так» работающих часов. Это была механическая агония. Сухой, лихорадочный скрежет металла по металлу. Прерывистое, больное жужжание шпинделей. Тихие, но отчаянные удары несмазанных шестерён, похожие на кашель умирающего. Это был звук механизма, переживающего нервный срыв. Это был звук разума Алистера Мампа, воплощённый в машине.

— Крысиные зубы, — пробормотал Колон. — У меня от этого звука пломбы ноют.

Ваймс жестом приказал ему заткнуться. Он инстинктивно сунул руку в карман, нащупав знакомые очертания своей старой зажигалки. Для этого света было не нужно.

— Шноббс, Колон, вы снаружи. Если кто-то попытается выйти — не стрелять. Просто… задержите. Ангва, новички – за мной. Тихо.

Он шагнул внутрь.

Воздух внутри башни был густым, его можно было резать ножом. Он пах пылью, застарелым машинным маслом и чем-то ещё, острым и мёртвым. Затхлый привкус магии, скисшей в закрытом сосуде. Механический стон здесь, внутри, стал почти физически ощутимым. Он вибрировал в каменных стенах, пробирался под кожу, заставляя зудеть кости.

Они начали подниматься по винтовой лестнице. Каждый шаг отзывался гулким эхом. Пыль скрипела под сапогами. Ваймс шёл впереди, ориентируясь на слабый, неживой свет, пробивающийся через бойницы. Он выхватывал из темноты фрагменты стен, затянутых паутиной толщиной с палец, и ступени, стёртые за столетия до состояния гладких, вогнутых блюдец.

Чем выше они поднимались, тем громче и хаотичнее становился звук. Скрежет, визг, вой. Казалось, будто огромному металлическому существу вырывают внутренности без наркоза. Наконец, лестница закончилась, и они вышли на широкую площадку.

Они оказались в сердце машины.

Помещение было огромным, круглым, теряющимся в темноте под потолком. Всё пространство занимал гигантский механизм башенных часов. Шестерни размером с мельничные жернова, рычаги, похожие на ноги гигантских насекомых, маятник, застывший в тишине, словно гигантский повешенный. Но звук исходил не от него.

В центре, на шатких деревянных лесах, стоял человек. Спиной к ним.

Он был полностью поглощён работой. В его руках были не пистолет или меч, а инструменты — огромный гаечный ключ и что-то вроде отвёртки размером с короткий меч. Он стоял перед одним из центральных узлов механизма и что-то шептал себе под нос, лихорадочно пытаясь затянуть какой-то болт. Он не просто не заметил их. Он находился в другой вселенной. Вселенной, состоящей из шестерёнок, пружин и погрешностей.

Алистер Мамп.

Ваймс поднял руку, приказывая всем замереть. Он смотрел на спину Алистера, на его одержимые, точные, но лихорадочные движения. И в этот момент понял: от этого человека не исходит никакой угрозы. Он был не опасен. Он был сломлен.

А потом его взгляд, взгляд человека, который ценил механику и провёл бесчисленные часы, ковыряясь в своей дурацкой зажигалке, скользнул по самому механизму. И холод, не имеющий ничего общего с сыростью башни, прошёл по его спине.

Колон увидел бы просто кучу ржавого железа. Ангва – воплощение механического безумия. Но Ваймс видел детали. Он видел, что Алистер, в своём одержимом стремлении к идеальной точности, разобрал несколько ключевых предохранителей. Огромный, многотонный противовес, который должен был опускаться неделями, питая часы энергией, теперь держался на одном-единственном стопоре, который жалобно скрипел и изгибался под чудовищным весом. Несколько шестерён, которые Алистер, видимо, пытался отрегулировать, вышли из пазов и теперь вибрировали под напряжением, готовые сорваться в любую секунду.

Алистер не чинил часы. Он их убивал. И когда они умрут, они заберут с собой всю башню. Угроза исходила не от человека. Она исходила от машины, которую он довёл до предела. От идеи абсолютной точности, доведённой до абсурда.

Взять его! Немедленно! — взвыл инстинкт копа. — Стащить оттуда, пока он всех нас не похоронил под обломками!

И что тогда? — прошептало в ответ что-то новое и горькое, что проросло в нём за последние дни. — Скрутишь его, бросишь в яму? Повторишь то же самое, что сделала с ним его Гильдия? Применишь бездушный закон там, где нужно… что-то ещё?

Он вспомнил старого часовщика. Нет. Не в этот раз.

Ваймс сделал шаг назад, к застывшим в оцепенении стражникам.

— Колон, Ангва, — прошептал он так тихо, что его едва было слышно за механическим воем. — Вниз. Живо. И вы тоже, — кивнул он новичкам. — Вызовите гномов-инженеров. Скажите… скажите, что у нас тут механическая проблема. Очень большая. И чтобы никто не подходил к башне. Никто.

Колон открыл рот, чтобы возразить, но, увидев выражение лица Ваймса, просто кивнул. Они начали медленно, на цыпочках, спускаться вниз.

Ваймс остался один. Один на один с человеком и его умирающим богом из латуни и стали.

Он двинулся вперёд, медленно. Скрип его сапог по усыпанному пылью и металлической стружкой полу утонул в общем хаосе. Он подошёл к лесам.

— Мастер Мамп, — голос Ваймса был ровным, почти спокойным. — Пора заканчивать.

Алистер не отреагировал. Он всё так же пытался закрутить какой-то винт, но его рука дрожала, и отвёртка соскальзывала.

— Алистер! — сказал Ваймс чуть громче. — Оставь. Оно сейчас всё к чертям развалится.

Словно в подтверждение его слов, где-то в глубине механизма раздался протяжный, похожий на вопль, скрежет. Противовес дёрнулся, и вся башня содрогнулась. Пыль посыпалась с потолка.

— Не… неточно, — пробормотал Алистер, не оборачиваясь. Его голос был сиплым и далёким. — Погрешность… слишком большая погрешность… Оно должно… ходить… идеально.

Ваймс сделал ещё шаг, оказавшись у самого основания лесов.

— Ничто не ходит идеально, мастер. Я вот… — он сунул руку в карман и вытащил свою старую, поцарапанную зажигалку. — Эту дрянь неделю починить не мог. Она пропускает, заедает, плюётся огнём, когда не просят. Дрянь, а не зажигалка.

Щелчок колёсика. С шипением вырвалось ровное, уверенное пламя.

— Но она… она работает. Иногда.

Слово «иногда», казалось, пробило броню концентрации Алистера. Его рука с отвёрткой замерла.

— Здесь нет… «иногда», — его голос дрогнул, и в нём впервые прозвучала не одержимость, а бесконечная, всепоглощающая усталость. — Здесь есть… стандарт. Допуск. А допуска… нет.

Ваймс посмотрел вверх, на лицо, наполовину скрытое в тени.

— Вот в этом-то и вся проблема, — сказал он тихо, почти доверительно. — Не в механизме. В тебе. В них. В тех, кто тебя выгнал. Система без допуска… это просто сломанный механизм. Он жрёт сам себя. Как эта башня. Рано или поздно что-то ломается.

Алистер медленно опустил руку с инструментом. Он очень медленно, словно нехотя, обернулся. Его лицо было бледным, покрытым грязью и потом. Глаза, которые Ваймс ожидал увидеть горящими безумием, были пустыми. Выгоревшими.

— Мои руки… — прошептал он, и его губы едва шевелились. — Они дрожали.

Ваймс кивнул. Он не отвёл взгляд.

— Знаю. Иногда руки дрожат. Это и есть допуск, мастер. Человеческий допуск. Погрешность, с которой приходится жить. Без него мы все просто… шестерёнки. Ждём, пока не сточимся.

И в этот момент Алистер Мамп сломался. Окончательно. Но это был не треск металла или скрежет шестерён. Это была тишина. Он смотрел на Ваймса, и в его пустых глазах что-то дрогнуло. Ненависть? Страх? Нет. Узнавание. Словно утопающий, который уже смирился со своей судьбой, вдруг увидел протянутую руку.

Кто-то. Наконец-то. Понял.

Он медленно, очень медленно, опустился на колени прямо на шатких досках, среди разбросанных инструментов. Его плечи начали содрогаться. Он не издал ни звука, но Ваймс видел, как по его грязным щекам потекли слёзы, оставляя светлые дорожки.

Ваймс не двинулся с места. Он не стал подниматься к нему. Не стал хлопать по плечу. Он просто стоял внизу, под непрекращающийся стон умирающей машины, и ждал. Запах дождя смешивался с острым привкусом прокисшей магии. Арест подождёт.

Он сунул руку в карман и снова достал зажигалку. Повертел её в пальцах. Простая, понятная проблема. С допуском. Он убрал её обратно. Сейчас нужно было просто стоять и ждать, пока одна сломанная деталь огромного городского механизма не перестанет плакать. Это тоже была работа. Возможно, самая важная за всю его карьеру.