Когда на играх Олимпийских,

На стогнах греческих недавних городов,

Он пел, питомец муз, он пел среди валов

Народа жадного восторгов мусикийских,

В нем вера полная в сочувствие жила.

         Свободным и широким метром,

         Как жатва, зыблемая ветром,

         Его гармония текла.

Толпа вниманием окована была,

         Пока, могучим сотрясеньем

Вдруг побежденная, плескала без конца

         И струны звучные певца

         Дарила новым вдохновеньем.

         Когда на греческой амвон,

         Когда на римскую трибуну

Оратор восходил и славословил он

Или оплакивал народную фортуну

И устремлялися все взоры на него,

         И силой слова своего

Вития властвовал народным произволом, —

         Он знал, кто он; он ведать мог,

         Какой могучий правит бог

         Его торжественным глаголом.

         А ныне кто у наших лир

         Их дружелюбной тайны просит?

         Кого за нами в горний мир

         Опальный голос их уносит?

         Меж нас не ведает поэт,

         Его полет высок иль нет!

         Сам судия и подсудимый

         Пусть молвит: песнопевца жар

         Смешной недуг иль высший дар?

         Решит вопрос неразрешимый!

         Среди безжизненного сна,

         Средь гробового хлада света

         Своею ласкою поэта

         Ты, рифма! радуешь одна.

         Подобно голубю ковчега,

         Одна ему, с родного брега,

         Живую ветвь приносишь ты;

         Одна с божественным порывом

         Миришь его твоим отзывом

         И признаешь его мечты!