Алекс подошел к Фрэнку и ободряюще хлопнул его по плечу.

— Держись, приятель! — сказал он с сияющей улыбкой. — Это сделает нас всех только сильнее! Настоящая команда рождается в кризисе!

Фрэнк поднял на него глаза. В них было столько тихой, концентрированной ненависти, что улыбка Алекса на мгновение дрогнула.

Ева наблюдала. Это было ее главное умение. Ее суть.

Когда Марк вернулся, трясущийся и бормочущий про живой мозг, она не смотрела на него. Она смотрела на лица остальных, переводя их реакции в сухие строчки мысленного отчета. Марк. Острый психоз, вызванный когнитивным диссонансом. Потеря контроля над средой. Данные ценны, носитель нестабилен. Лина. Реакция — скепсис, но активный анализ угрозы. Не верит словам, но оценивает состояние объекта. Принимает к сведению. Алекс. Полное отрицание негативной информации. Автоматический поиск позитивной интерпретации. Механизм защиты или сознательная тактика?

Когда Алекс предложил голосование, она поняла: это работа Кассиана. Слишком элегантный, жестокий и эффективный способ разобщить группу. Алекс был идеальным инструментом. Сознательным или нет — не имело значения.

Она приняла участие в голосовании. Ее выбор был продиктован не страхом, а холодным расчетом. Она написала два имени: Виктор и Лина. Не потому, что хотела их убрать. А потому, что они были самыми сильными. Она хотела проверить их реакцию на гипотетическое предательство. Это была просто постановка эксперимента.

Но голоса распределились иначе. Проиграли Фрэнк и Сара.

После того как все закончилось и люди, схватив свои драгоценные баллоны, разошлись по углам, образовав невидимые, враждебные границы, Ева увидела Сару. Девушка сидела на полу, сжавшись в комок, и задыхалась. Не от нехватки кислорода — его уровень в отсеке еще не упал критически — а от паники. Ее грудь вздымалась в быстрых, судорожных, неэффективных вдохах.

Ева подошла и села рядом. Она действовала по протоколу.

— Сара, — ее голос был тихим, мягким, выверенным, полным симулированного сочувствия. — Посмотри на меня. Дыши со мной. Медленный вдох… и выдох…

Она положила руку девушке на плечо. Кожа была ледяной и липкой от пота. Сара подняла на нее глаза. В них был такой животный, первобытный ужас, такая бездна отчаяния, что на долю секунды профессиональный фильтр Евы дал сбой.

Она почувствовала укол.

Не симуляцию эмпатии. Не расчётливое сострадание. А настоящую, острую, физически неприятную жалость. Чувство было чужеродным, как вирус в стерильной операционной системе ее сознания. Оно вызвало почти тошноту, системную ошибку.

Она заставила себя не отдернуть руку. Она продолжала говорить успокаивающие, бессмысленные слова, но ее мозг уже лихорадочно анализировал сбой.

Внутреннее состояние: непредвиденная эмоциональная реакция. Тип: сочувствие. Уровень: низкий, но зафиксирован. Причина: прямое наблюдение за объектом в состоянии крайнего дистресса. Вывод: требуется немедленная корректировка эмоциональной дистанции. Повторное проявление недопустимо. Миссия под угрозой.

Она продолжала утешать Сару, мягко поглаживая ее по спине. Но ее взгляд, скользнувший по расколотой группе, был уже холодным и отстраненным. Марк в углу, качающийся взад-вперед и что-то бормочущий. Алекс, пытающийся организовать «командные обнимашки» с теми, кто еще готов был с ним говорить. Фрэнк и Сара, изгои, обреченные делить каждый вдох.

Саботаж шел по плану. Кассиан получил свой конфликт. Ее наниматели — свой компромат.

Но неприятный привкус жалости во рту — это была новая, непредвиденная переменная. И она ей очень, очень не нравилась.

Глава 4. Паутина Прошлого

Кассиан сдержал слово. Влажность подняли.

Это не было похоже на пар или туман. Это было состояние воздуха, его новая плотность. Он оседал на коже невидимой, липкой пленкой, и каждый вдох ощущался так, будто легкие наполняются не кислородом, а водой. Холодный пот блестел на клепаных переборках жилого отсека, и капли, тяжелые, как ртуть, срывались с потолочных балок с аритмичным, сводящим с ума упорством. Кап. Долгая пауза. Кап-кап. Тишина между этими звуками была не пустой — она была густой и тяжелой, как мокрое сукно, пропитанное ожиданием. Она не давила. Она душила.

После голосования за кислород, после того, как в углу, синея, зашлась в беззвучном кашле Сара, группа перестала существовать. Остались только атомы. Движущиеся в одном пространстве, избегающие смотреть друг на друга, словно предательство стало воздушно-капельной инфекцией. Одежда, влажная и холодная, липла к телу. Запах старого, вспотевшего железа смешивался с едва уловимой нотой подвальной плесени, которая сочилась из вентиляционных решеток вместе с рециркулированным воздухом.

Лина сидела на краю своей койки, подогнув под себя ноги. Она не замечала ни влажности, ни запаха. Ее мир сузился до размеров металлического ящика, на котором были разложены сокровища: серебристое лезвие скальпеля, несколько хирургических игл в стерильной упаковке, катушка шовного материала и три ампулы кеторолака, за которые она была готова убить. Она методично протирала каждый предмет клочком ткани, выменянным на половину пайка. Движения были выверенными, механическими, отточенными до автоматизма. Ритуал. Единственный способ занять руки, чтобы они не сжались в кулаки. Единственный способ занять разум, когда он отказывался молчать.

Она прокручивала смерть Дэвида. Снова. И снова. Не его предсмертный хрип, не застывший в глазах ужас. Нет. Она прокручивала алгоритм. Свои действия. Оценка проходимости дыхательных путей. Компрессии. Глубина нажатия. Частота. Искала ошибку в протоколе, сбой в программе. Ее бесило не то, что человек умер. Ее приводило в ярость собственное поражение. Бездействие после него было пыткой, физической ломкой, которую не заглушить. Ее тело, ее мозг, каждая клетка требовали задачи. Головоломки. Врага. Чего-то, что можно было бы одолеть.

— Можно?

Голос был тихим, словно надтреснутое стекло. Грег. Архитектор. Мужчина лет пятидесяти с пергаментным лицом, изрезанным такой густой сетью морщин, будто вся его жизнь была одним сплошным разочарованием.

Лина кивнула, не отрывая взгляда от лезвия скальпеля, на котором не было ни единой пылинки.

Грег осторожно опустился на соседнюю койку, стараясь не издать ни звука. Несколько минут они сидели молча. Единственными звуками в их маленькой вселенной были капель с потолка и низкий, утробный гул, который никогда не прекращался, — дыхание «Левиафана».

— Я… я раньше строил, — наконец произнес Грег, глядя на свои широкие, мозолистые ладони, будто читал по ним свою биографию. — Небоскребы. Мосты. Ну, проектировал. Думал, оставлю что-то после себя. Прочное.

Лина ничего не ответила. Просто перевернула скальпель и начала полировать другую сторону.

— У меня был стартап, — продолжил он, и в его голосе прозвучала тень былой гордости. — Инновационные композитные блоки. Легкие, прочнее стали… мы почти получили патент. Всё… всё шло идеально. — Он усмехнулся, но звук вышел сухим, как треск сухого листа. — А потом — всё. Венчурный фонд, который нас вел, просто вышел из проекта. В один день. Без объяснений. Мы обанкротились за три месяца.

Лина замерла. Ее рука, державшая скальпель, застыла в миллиметре от его поверхности. Она медленно положила инструмент на ящик и впервые за все время посмотрела на Грега. По-настоящему посмотрела.

— Как назывался фонд? — ее голос был ровным, лишенным всяких эмоций. Просто запрос данных.

Грег потер лоб, словно пытался стереть воспоминание. — Что-то… дурацкое. Шекспировское. Aethelred Ventures. Звучит как имя какого-то короля-неудачника, да?

Пальцы Лины, лежавшие на холодном металле ящика, сжались. Медленно, неумолимо, пока костяшки не побелели, а ногти не впились в ладонь. Она непроизвольно задержала дыхание на выдохе — старая снайперская привычка, инстинкт, требующий абсолютной неподвижности тела в момент, когда в перекрестье прицела появляется цель. Aethelred. Слово, выжженное кислотой на внутренней стороне ее черепа. Слово из официального письма о прекращении финансирования их медицинского стартапа «Экзо-Медик».

— Aethelred… — прошептала она, и пар от ее дыхания на мгновение затуманил блестящую сталь скальпеля. — Погоди-ка. Наш проект… его тоже потопил фонд с этим названием.

Они смотрели друг на друга. В вязкой тишине отсека что-то щелкнуло. Сухой, четкий звук, похожий на взвод курка. Непонимание сменилось догадкой — дикой, абсурдной, такой чудовищной, что мозг отказывался ее обрабатывать, помечая как системную ошибку.

Грег первым мотнул головой, отгоняя мысль. — Да нет. Бред. Просто… — он растерянно повел плечами, ища логичное объяснение там, где его не было, — мир тесен. Наверное. Совпадение.

— …Да, — медленно повторила Лина. Ее взгляд, однако, уже не был направлен на Грега. Он был прикован к маленькому, безразличному красному огоньку камеры наблюдения в углу. — Наверное. Совпадение.

Она снова взяла в руки скальпель. Но теперь ее движения изменились. Она не протирала его. Она держала его, ощущая холод и вес, и в ее голове, словно на тактическом дисплее, начали выстраиваться векторы, соединяющие разрозненные точки в единую схему.

Она затачивала мысль.

Убежище Марка пахло горелой пылью, остывающим пластиком и его собственной, ферментированной паранойей. Он забаррикадировался в заброшенном узле связи — мертвом нервном ганглии станции. После кислородного голосования он окончательно утвердился в своей религии: единственный, кому можно доверять, — это ты сам, да и то не всегда.

Он бросил попытки взломать центральный «мозг». Бороться с нейро-мицелиальной сетью было все равно что пытаться переспорить океан. Поэтому он сменил тактику. Он не стал ломиться в парадную дверь. Он начал копаться в мусоре на заднем дворе. В цифровом иле, который десятилетиями скапливался на старых, забытых серверах времен Холодной войны. Его паранойя всегда была лучшим диагностическим инструментом, способным найти иголку вируса в стоге сена системных логов.

Пыльная консоль, на удивление, еще подавала признаки жизни. Марк подключил к ней свой самодельный скребок данных, и экран ожил, замерцав усталыми зелеными символами. Он заработал с лихорадочной, одержимой скоростью. Его пальцы не стучали по клавиатуре — они танцевали на ней смертельную джигу. Губы беззвучно шевелились, повторяя команды.

— Ну же, тварь… давай, покажи мне свои секреты, — бормотал он, обращаясь к машине как к живому, упрямому существу.

Большинство данных было битым мусором, фрагментами стертых отчетов и поврежденными схемами. Но Марк искал не информацию. Он искал аномалии. И он ее нашел. Файл без расширения, с нечитаемым названием из хаотичного набора символов. Системный сбой, который кто-то забыл подчистить. Он вскрыл его, как консервную банку.

На экране пополз текст, перемежающийся с ошибками кодировки. Это было досье.

id_asset_07: //Марк_Шульц_Инж_Высок_Потенц СВЯЗЬ_КАССИАH: Враждебное поглощение "Кинетикс-Дайнэмикс". Объект уличён в попытке пром. шпионажа. ПСИХОПРОФИЛЬ: Паранойя (клинич.). Комплекс интеллектуального превосходства. Уязвимость к лести. Лояльность: нулевая. СТАТУС: Идеальный саботажный элемент. Прогнозируемая реакция на системное давление: попытка захвата контроля над системами. ПРИМЕЧАНИЕ: Ценен. Нестабилен. Утилизировать при первой_ошибке_прогноза.

Марк застыл. Перечитал. Еще раз. Воздух вышел из его легких с тихим, болезненным свистом. Это была не просто характеристика. Это был его рентгеновский снимок. Его психологический портрет, написанный с безжалостной, хирургической точностью. Каждое его тайное опасение, каждый уродливый комплекс, который он прятал даже от самого себя, — все было здесь, разложено по полочкам, снабжено тегами и классифицировано.

Идеальный саботажный элемент.

Тугой, горячий узел завязался под ребрами. Холод, не имеющий ничего общего с температурой в отсеке, прошел по его позвоночнику, заставляя мышцы спины сократиться. Он не был сумасшедшим. Хуже. Он был предсказуемым. Его самые глубокие, самые личные слабости были критериями отбора.

Его сердце заколотилось — глухо, сильно, выбрасывая в кровь такую порцию адреналина, какую он не испытывал даже во время кислородного голосования. И станция это почувствовала.

В глубине «Левиафана» что-то щелкнуло — не механический сбой, а органическая, симбиотическая реакция. Нейро-мицелиальная сеть, почуявшая этот биохимический всплеск страха и возбуждения, отреагировала, как хищник на запах крови. Она перенаправила энергию. Свет над головой Марка моргнул. Консоль, к которой он был подключен, издала жалобный, предсмертный писк и начала гаснуть.

— Нет, нет, нет, сука, держись! — зашипел Марк, ударив по теплому корпусу терминала.

Но было поздно. Прежде чем экран окончательно умер, Марк, вцепившись взглядом в мечущиеся строки битого кода, успел выхватить еще несколько обрывков, несколько имен, которые обожгли его сетчатку.

...id_asset_04: //Лина_Райли_Врач_ПТСР... ...СВЯЗЬ_КАССИАH: Банкротство проекта "Экзо-Медик" (фонд Aethelred Ventures)... ...id_asset_09: //Алекс_Коган_Мотиватор... ...СВЯЗЬ_КАССИАH: Положительная. Объект лоялен. Задача: дестабилизация...

Экран умер. С легким хлопком и острым запахом паленой пластмассы консоль превратилась в бесполезный ящик.

Марк остался сидеть в полутьме. Лина. Алекс. Это был не заговор против него. Это был заговор против всех. Он, патологический одиночка, который всю жизнь строил стены и презирал командную работу, понял с пронзительной, ужасающей ясностью: ему нужно поговорить с другими. Прямо сейчас. Иначе они все здесь сдохнут, каждый в своей персональной, идеально спроектированной клетке.

Ева сидела в самом дальнем углу жилого отсека, свернувшись калачиком и обхватив колени руками. Идеальная поза страха и уязвимости. Изнутри она была холодна, как серверная стойка. Вирус жалости, который она подцепила вчера, когда чуть не сорвала миссию, был локализован и помещен в карантин. Сейчас она была антропологом. Наблюдателем. И племя, за которым она наблюдала, находилось на грани ритуального самоуничтожения. Захватывающе.