Обычно по субботам я приезжал на воскресенье домой. И не только для того, чтобы побыть с родными, но и, как говорится, в рассуждении, чего бы покушать, потому что жили мы с братом на одну стипендию. На одну в буквальном смысле слова, так как стипендию получал только я. В те времена стипендиями обеспечивали не всех студентов подряд, а лишь членов профсоюзов, рабочих с производственным стажем, беднейших крестьян, так называемых незаможников. Брат же ни под одну из этих категорий не подходил.

На этот раз у меня ещё была цель: поговорить с отцом относительно появившейся возможности поступить работать на железную дорогу. Я не знал, как приступить к этому разговору, потому что отец не любил, когда его, как он выражался, начинали учить жить. В эту субботу к тому же отец явился домой с новыми проклятиями по адресу своего постоянного невезения. На этот раз невезение заключалось в том, что его приятель Дёмка решил окончательно вернуться к себе в Венгрию. Неодолимая сила уже давно тянула его в родные края. Распадался, таким образом, ещё один процветавший «художественный ансамбль». Подыскать замену такой бесшабашной головушке, как Дёмка, по всей очевидности, было трудно.

Я подождал, когда отец понемногу угомонится, и начал разговор издалека.

– Тебе Мария Гавриловна велела кланяться, – говорю.

– Какая Мария Гавриловна?

– Зотова.

– А, это у которой с сыном что-то случилось?

– Ничего, – говорю, – с ним не случилось. Объехал на пароходе полсвета, теперь на железной дороге работает кочегаром. Доволен. На паровозе, говорит, лучше. Не то что в море!

– Да уж, конечно.

– Только не каждого туда и берут, – говорю. – Я, помню, хотел на железную дорогу хотя бы путевым ремонтным рабочим устроиться – не взяли. Сказали, что только членов профсоюза железнодорожников принимают. Это законно, по-твоему? Чтоб стать членом профсоюза железнодорожников, надо на железной дороге поработать, а чтоб поработать на железной дороге, надо членом профсоюза железнодорожников быть. Заколдованный круг!

– Ну, на железной дороге свои правила, – сказал отец. – У членов профсоюза железнодорожников привилегии. Бесплатный проезд, например. Напринимай всех в профсоюз, а потом катай всех бесплатно!

– Ну и получили пилюлю! – говорю. – Паровозов в Швеции накупили. Машинисты требуются, кочегары, а их нет. Вот и стоят паровозы без дела…

– Какая чепуха!

– Вот тебе и чепуха! – говорю.

Мать вмешалась.

– Ты бы пошёл, – говорит. – Хотя, – она махнула рукой, – тебя не возьмут.

– Это почему же? – вскинулся отец.

– От тебя винищем за версту разит. Разве пьянице паровоз доверят?

– Какой же я пьяница? Если выпью когда, то разве что для компании.

– Все алкоголики так говорят.

– Ну вот, я уже алкоголик! Я член профсоюза железнодорожников. Меня не имеют права не взять.

– Какой же ты член?

– У меня профсоюзный билет есть.

– Так там уже забыли, что у них такой член. Ты и членских взносов не платишь.

– Я безработный. Имею право не платить.

В общем, разговорная машина была пущена в ход, и в конце концов уже не мать говорила, что отцу надо на паровоз идти, а отец матери.

В конце концов он всё же пошёл в депо, где встретил многих старых знакомых. Его приняли на должность кочегара. Отец попросился на нашу линию, то есть на линию, которая шла через Ирпень. Когда я в следующий раз приехал домой, малыши, то есть Лялька и Бобка, ходили надувшись от гордости, словно два индюка.

– Папка будет на паровозе работать! – таинственно сообщил мне Бобка и, переглянувшись с Лялькой, добавил: – Видал миндал?

Это такое присловие было у отца. Малыши подхватили его и теперь к каждой своей фразе добавляли этот «видал миндал».

– Будет машинистом! – сказал Бобка.

– Видал миндал! – ответила Лялька. – Кочегаром!

– Ну, сначала кочегаром, а потом машинистом. Видал миндал?

– Видал миндал! – ответила Лялька. – В машинисты сразу не берут. Сначала помощником машиниста.

– Ну, помощником машиниста, а кто главнее, по-твоему, машинист или кочегар?

– Конечно, машинист.

– Много ты понимаешь! Кочегар важнее. Видал миндал?

– Смотрите на него! Видал миндал! Машинист управляет машиной!

– А без кочегара паровоз всё равно не поедет. Вот тебе и видал миндал!

Не зная, что сказать, Лялька просто дала Бобке по шее, спросив при этом, видал ли он миндал.

Бобка ответил ей тем же и тоже спросил про миндал. Некоторое время они просто тузили друг друга и только было слышно:

– Видал миндал?

– Видал миндал?

В это время пришёл отец и спросил, из-за чего шум. Драчуны бросились к нему со слезами на глазах.

– Вот скажи, кто главнее на паровозе: машинист или кочегар? – перебивая друг друга, спрашивали они.

– Оба главнее, – попробовал отшутиться отец.

– Нет, ты скажи.

– Я и говорю. У машиниста свои обязанности, у кочегара – свои. Ты, наверно, думаешь, что у кочегара только и дела что уголь в паровозную топку лопатой бросать? – спросил он Бобку.

– Да, – наивно отвечал Бобка.

– Как бы не так! А за температурой кто должен следить? Кочегар! А за давлением в паровом котле? Опять кочегар. А колосники кто должен прочистить?

– Какие колосники?

– Подрастёшь – узнаешь! – не вдаваясь в подробности, ответил отец. – А трубы продуть? А нагар снять? А запас воды в тендере сделать?

– А разве воду в тендере возят? – спросила Лялька.

– А ты думала, в чайнике! – рассмеялся отец. – А каменный уголь в топке разжечь? Вы, может быть, думаете, что уголь в топке как дрова в печке – сунул спичку, они и горят?

– А разве нет?

– Вот я вам принесу с паровоза кусок угля. Вы его бросьте в печку. Увидим, загорится он у вас или нет.

На следующее утро, заслышав грохот колёс проносящегося по мосту поезда, малыши с визгом выскакивали из дома и, остановившись на пригорке у края обрыва, махали руками вслед проносившимся поездам.

Я в тот день в институт не поехал, сейчас уже не помню почему. Кажется, простудился и прихворнул. Малыши учились во вторую смену и после обеда убежали в школу. Днём пригородные поезда ходили редко. До наступления темноты из Киева должен был пройти ещё только один трёхчасовой поезд. Мать что-то шила, пристроившись у окна. Я заметил, как она не то нетерпеливо, не то тревожно поглядывает на стрелки стенных часов. Потом накинула на плечи своё ветхое осеннее пальтецо, пошла в сарай и вывела на пригорок козу. Была поздняя осень. Трава на пригорке увяла. В окно я видел, как коза опускала голову вниз, нюхала увядшую траву, потом поднимала голову кверху и заглядывала в глаза матери, будто хотела спросить, зачем она её сюда привела.

Но вот со стороны моста послышался грохот. Выскочив из-за прибрежных ив, поезд помчался по железнодорожной насыпи. Мать подняла руку, словно хотела поправить платок на голове, застенчиво огляделась по сторонам и робко помахала рукой навстречу приближавшемуся паровозу. Из окошечка паровозной будки кто-то высунулся и замахал рукой, в которой трепетал на ветру зелёный железнодорожный флажок.

Отгрохотал, затих исчезнувший за поворотом дороги поезд. Мать вернулась домой. Украдкой вытерла набежавшие на глаза слёзы. Я сделал вид, что ничего не заметил.

В ту ночь выпал снег и уже не сходил с земли до самой весны. Были морозы и оттепели. Были метели, и вьюги, и снежные заносы, задерживавшие движение поездов.

И прошло полгода. И снова была весна. И покрылась новеньким зелёным ковром земля. И зазеленели свежей весенней зеленью деревья вокруг.

И было ослепительное апрельское утро. Мы с отцом шли на станцию. Он ехал на работу, я – в институт. И он сказал:

– У меня сегодня торжественный день. Уже не кочегаром поеду, а помощником машиниста. Теперь уже смело могу сказать, что трудности позади.

– Трудно было кочегарить? – спросил я.

– Кочегарить было нетрудно. Трудно было человеком стать.

– Как это? – сделал я вид, что не понял.

– Всё тянуло к старому, понимаешь?! Спасибо, мать помогла!

– Как же она помогла?

– В первый же день она вышла на бугор перед домом и помахала рукой. И не знаю, почему эта картина так взволновала меня. На следующее утро у меня было, однако ж, такое настроение, что впору бросить всё и пойти обратно в этот вертеп с его пьяным угаром, к которому я привык за столько лет. Но я задумал: поеду ещё раз; если мать выйдет снова, значит, такова судьба – останусь на паровозе.

– И она вышла?

– Вышла. И представь себе: с тех пор каждый раз – и в снег и в мороз, и в метель и в дождь, – что бы ни было, она выходит на пригорок и машет рукой. Теперь вот – поверишь? – уже месяц меня совершенно не тянет к вину. И я знаю: больше уже и не потянет. Я свободный человек. Поезжу годик помощником и стану машинистом. Так что всё впереди! И запомни: мы чувствуем, что счастье было, когда оно уходит от нас. Но не чувствуем, когда оно есть. Не надо гневить судьбу. Я счастлив.

– Вот видишь, как вышло, – сказал я. – Пока ты верил, что тайна на дне колодца принесёт счастье, оно отворачивалось от тебя. А теперь, когда на дне колодца нет тайны, счастье пришло.

– Почему же теперь нет тайны?

– Ну, мы с Павлушкой золото вынули.

– Золото вынули, а тайна осталась, – ответил отец. – Когда в день нашей свадьбы мы с матерью бросили в колодец это золото, каждый из нас задумал желание и мы дали обещание прийти в день нашей золотой свадьбы, то есть через пятьдесят лет, к колодцу и сказать друг другу, что каждый задумал.

– И вам ни разу не хотелось сказать, что вы задумали?

– Хотелось, конечно. Терпеть трудно. Но сказанное легко забывается. А то, что нужно хранить в тайне, помнишь крепче. Вот мы и терпим оба. И хочется дожить, чтоб сказать…

Так мы разговаривали в тот раз.

И я навсегда запомнил тот разговор.

И куда бы я ни поехал с тех пор, где бы я ни был, я вижу картину.

Я вижу мчащийся по рельсам поезд. Я вижу пригорок и стоящую на краю обрыва маленькую женщину. Она машет рукой поезду, уносящемуся вдаль.

Я вижу старый колодец. И я вижу мужчину и женщину с белыми, словно в снегу, головами. Они идут по зелёной траве, взявшись за руки. Так ходят маленькие детишки, боясь потеряться в этом странном мире, где мы с вами живём. Я вижу, как они подходят к дряхлому, полуразвалившемуся колодцу и долго стоят с непокрытыми головами. И я вижу, как он наклоняется и что-то шепчет ей на ухо. И я вижу, как, обхватив его за шею руками, она что-то шепчет в ответ. Но я не слышу, о чём они говорят. Это тайна.