И приснился мне страшный суд. Будто все звери собрались и судят меня. Прокурором, то есть обвинителем моим, на этом судебном процессе выступал Конь. Не потерпевший Ванька, а какой-то другой конь, вообще представитель всей конской породы. А адвокатом или защитником у меня был Осёл. Не в переносном смысле осёл, а в самом подлинном: то есть самый обыкновенный длинноухий осёл. Это было коварство со стороны всей звериной братии – подсунуть мне такого умника в защитники. Да уж ничего не поделаешь: поскольку тут распоряжались не люди, а звери, то и действовали они по своему звериному усмотрению.

– Он должен ответить за всё, – сказал в своей речи мой обвинитель. – Это ещё пустячки, когда оглоблей бьют. Думаете, коню хорошо, когда его колют острыми шпорами, чтоб он шибче скакал? А разве сладко приходится, когда клеймят калёным железом? Ведь так прижгут, что испечётся кожа и шерсть потом уже не растёт в этом месте всю жизнь.

– А это делается, чтоб тебя не украли, – вставил своё слово Осёл.

– А ты, длинноухий, молчи, когда не спрашивают! Мне не важно, для чего это делают. Нельзя живую скотину жечь. Он должен ответить и за оглоблю, и за острые шпоры, и за железо калёное…

– А я вам, братцы, скажу, что хуже всего – в неволе сидеть, – сказал Медведь. – Ну, ты поймал меня. Ну, захотел подраться – ударь дубиной или оглоблей и отпусти в лес. А так, на всю жизнь в зверинец, в клетку… В клетке-то два шага вперёд да два шага назад. Да ты лучше убей, чем вот так всю жизнь за решёткой держать! Раньше поймает цыган, проделает дырку в носу, вставит кольцо да и водит на цепи с оглоблей по ярмаркам – и то интеллигентнее было! Нет, пусть ответит за всё: и за оглоблю, и за кольцо в носу, и за клетку.

– А волкам что за жизнь? – подхватил Волк. – Говорят, волков убивать надо, потому что они обижают бедных овечек. А сами-то что с овечками делают? Зарежут бедную да и съедят. Волк и то лучше. Он овцу съест, так хоть шкуру оставит, а человек и овцу съест, и шкуру на себя напялит. Это как называется? Волк во всём виноват?

– Это у них называется «лицемерие», – объяснил Осёл.

– За такое лицемерие убивать надо! – начала свою речь Лиса. – Нагонят народу человек сто. Флажков в лесу понаставят. Через каждые десять шагов – охотник с ружьём. Выгонят лисичку из леса да и бах из ружья. Так хоть бы ради мяса. А то мясо это и не едят вовсе. Выбросят! А из шкуры горжетку сделают – как будто лисичка целая, даже глаза стеклянные вставят – и носят на шее. Это как называется?

– Это называется «мода», – ответил всезнающий Осёл. – А мода – всё равно что закон.

– Варварство это, а не закон! За такой закон судить без всякого снисхождения!

– А то ещё люди бывают, – сказал Цыплёнок. – Он тебе и курицу не зарежет, до такой степени интеллигентный, а курятину любит и шашлыки кушает. А цыплёнка (он ещё и на свете не пожил) и того слопает. Это как называется?

– А это у них называется «гуманизм», – авторитетно сказал Осёл. – Или, вернее сказать, «гурманизм», – поправился он. – Не знаю точно.

Тут наступила очередь сказать своё слово Собаке.

– Собака, говорят, друг человека. А сами на цепь сажают. Ну, если я виновата, побей меня – разве я что скажу? А то так, без всякой вины, возьмут да и отрубят хвост, а уши обрежут. Если бы им ещё для какой-нибудь пользы мой хвост был нужен! А то так просто. Что это?

– Эстетика, – коротко пояснил Осёл.

– Да лучше меня оглоблей, чем такую эстетику! – недовольно проворчала Собака.

– За такую эстетику живьём глотать надо! – прошипел Крокодил.

– А это уже анархия! – парировал Осёл. – Сегодня ты меня проглотил, а завтра я тебя. Что же будет?

– Дурень ты, дурень! Если я тебя проглочу сегодня, как же ты сможешь меня проглотить завтра?

Тут заговорили все сразу, весь звериный ареопаг: львы, тигры, слоны, олени, леопарды. Наконец судья зазвонил в колокольчик и обратился ко мне:

– Обвиняемый, признаёшь ты себя виновным в том, что бил лошадь оглоблей?

Весь звериный ареопаг уставился на меня. Казалось, как только слово вылетит из моего рта, все как по команде бросятся на меня. И, замирая от страха, я пробормотал немеющим языком:

– Признаю.

– Что ты можешь сказать в своё оправдание?

Голос пропал у меня, но язык ещё нашёл в себе силы сказать:

– Я хотел жить.

– Суд удаляется на совещание, – сказал судья.

От волнения я даже не разглядел, кто был судья и кто входил в состав суда. Скоро они вернулись, но я опять не разглядел или не запомнил, кто это: люди или какие-нибудь звери. Судья огласил приговор, состоявший в основном из какого-то бессмысленного набора слов, что-то вроде следующего: «Приговор. Именем закона всех зверей. Принимая во внимание. Учитывая положение. Руководствуясь презумпцией закона всеобщего благоутробия. В согласии с согласованным согласовательным согласованием. Виновного считать виновным и приговорить к жизни. Приговор привести в исполнение. Осуждённого отпустить на все четыре стороны и злобы на него не питать».

Пока я видел надвигавшуюся со всех сторон опасность, пока я ощущал необходимость бороться с ней, я как-то держался. Но как только моё существо осознало, что всё кончилось и силы для борьбы не потребуются, я упал на землю, почувствовав страшную физическую слабость. Вместе с тем я ощутил, что моральные мои силы тоже иссякли. Слёзы стали душить меня. Постепенно моё сознание возвращалось к действительности, и я начал догадываться, что лежу вовсе не на земле среди зверья, а в своей постели. Мать услышала мои всхлипывания и спросила:

– Что с тобой? Чего ты плачешь?

Я умолк и ничего не ответил, сделав вид, что заснул. Я не мог рассказать ей свой сон, так как нужно было бы признаться, что я бил Ваньку оглоблей. И я никогда никому за все эти долгие годы не признавался в том. Вот сейчас признаюсь впервые.

Проснувшись наутро, я быстро побежал на станцию. Я должен был опередить возчиков, пока они не вернулись из леса и не начали растаскивать мой штабель. Разыскав приёмщика, я сдал ему выложенную мной сажень. На этот раз недостачи не было. Он выдал мне квитанцию, по которой я получил в кассе шестнадцать рублей, то есть столько, сколько полагалось за вывозку кубической сажени брёвен.

Может быть, кто-нибудь думает, что я купил из этой своей первой получки матери цветов, как теперь советуют делать молодым людям, заработавшим свои первые деньги? Нет, я не купил матери цветов. Получка эта у меня была не первая. До этого я уже получал деньги на бетонном заводе, но и тогда я не купил матери цветов. Цветы во множестве росли вокруг. И никому из нас не нужны были цветы. А нужна нам была картошка. Та картошка, которую я вырастил на огороде, уже была съедена, и её снова нужно было приносить с рынка. А в общем, я не помню, на что ушли эти деньги. Скорее всего, мы их проели.

Проделав весь этот лошадиный опыт, я убедился, что для отца не годится эта работа. Если бы он за неё и взялся, то не смог бы заработать столько, чтоб прокормить семью. Но поскольку мне всё-таки хотелось что-нибудь делать, поступить же куда-нибудь на работу не было никакой возможности как из-за безработицы, так и по причине моих недостаточных лет (тогда ещё только появлялось кое-где фабрично-заводское ученичество – фабзавуч), то я и продолжал возить брёвна на станцию.

Поскольку я уже постиг в то время индивидуалистический характер моих товарищей по работе, моих коллег, моих «братьев» по классу, их мелкотоварный предпринимательский беспардонный дух, то и поступал в соответствии с обстоятельствами. Ставил метки анилиновой краской на своих брёвнах. Загонял в брёвна с обратной стороны гвозди и привязывал верхние брёвна к нижним проволокой, чтоб их не так просто можно было хапнуть и положить в свой штабель. В общем, как говорится: «С волками жить – по-волчьи выть». Я не хочу сказать, что в окружавших меня людях было одно только волчье. Это только так называемое присловье. Добывали они хлеб свой своим трудом. Но человеческое проявлялось у них, видно, только в более узком, семейном кругу или в каких-нибудь необычных ситуациях.

Однажды порвался у меня хомут, а шторника в Ирпене вообще не было. Пришлось отнести хомут в Романовку, где был шорник. И вот возвращался я с починенным хомутом из Романовки через лес, и попался мне навстречу Онисько, ехавший на своих жизнерадостных конягах порожняком за брёвнами. Увидев меня пешим да ещё с хомутом на плечах, он как-то растерянно приоткрыл рот. Остановив коней, он молча провожал меня взглядом, пока я проходил мимо его саней, и только потом уже в спину спросил:

– Что Ванька-то? Подох?

Я не сразу сообразил, что, увидев меня идущим из лесу с хомутом, он, естественно, мог подумать, что конь подох, поскольку по опыту своему деревенскому знал, что такой старый конь не мог прожить долго. И вот он, как и следовало ожидать, как это и бывает обычно с конями, свалился где-то в лесу, чтоб уже никогда больше не встать, я же, прихватив хомут, чтоб его не стащили, отправился доставать у кого-нибудь лошадь, чтоб привезти домой сани. Всё это я сообразил в четверть секунды, то есть быстрее, чем об этом рассказываю здесь, и ответил со вздохом:

– Подох.

Онисько как-то испуганно дёрнул плечами и уставился на меня. Я же, остановившись, пристально смотрел ему прямо в глаза, стараясь разглядеть, как подействовала на него эта новость. И на его обычно самодовольном, ехидно-насмешливом лице я увидел на этот раз что-то вроде смятения и выражения обыкновенного человеческого сочувствия и участия.

– Как же ты теперь будешь? А? – спросил он.

И в его голосе чувствовалась непривычная душевная теплота.

Я молча повернулся и пошёл прочь. Я не ответил на его вопрос, радуясь, что на этот раз он не может посмеяться над моим конём, поупражняться в своём неглубокомысленном остроумии. Пройдя шагов двадцать, я обернулся и увидел, что он всё ещё смотрит мне вслед со скорбным выражением на лице. Поймав мой взгляд, он сокрушительно покачал головой и что-то пробормотал. Чудак, как видно, воображал, что в нашей семье погиб кормилец, каким обычно в крестьянском хозяйстве был конь. Ему даже не приходило, должно быть, в голову, что Ванька при всём его старании, при всех моих ухищрениях едва вырабатывал на корм самому себе.

Когда на следующий день Онисько увидел меня с Ванькой, запряжённым в сани (с живым Ванькой), он только на секунду открыл в удивлении рот, словно хотел что-то сказать, да так и не сказал ни слова. С тех пор я уже не слыхал от него ни одной насмешки, ни одной шуточки над моим злосчастным конём.

Так прошла вся зима. У меня была надежда, что летом конь перейдёт на подножный корм: содержание его будет обходиться дешевле. Да летом и работать полегче, уж хотя бы потому, что теплей.

Весеннее солнце растопило снега. Дороги развезло, как говорится, ни на санях, ни на телеге. Но, пока дороги не окрепли как следует, с Ванькой и на телеге выезжать было нельзя. Пришлось ему дать отпуск. Тем более что из земли уже полезла травка. Обычно я оставлял дверь сарая, игравшего роль конюшни, открытой. Ванька сам выходил и отправлялся к опушке, расположенной у подножия пригорка рощи, щипать молодую травку. На ночь он возвращался в сарай, где в кормушке для него обычно было припасено угощение.

Однажды, проснувшись утром, я выглянул в окно и увидел, как Ванька вышел из двери сарая и остановился на самой вершине бугра, откуда ему хорошо были видны и железнодорожная насыпь с промчавшимся по ней стальным конём, и красивая чоколовская дача за насыпью, и прекрасный железнодорожный мост над прибрежными ивами, и чудесная роща внизу с начинающими зеленеть молодыми листочками, и ясное голубое небо с белыми барашками облаков. Он оглядел всё это и опустился на землю, подогнув под себя все четыре ноги. Потом лёг на бок и…

Тот, кто первый сказал, что конь отбросил копыта, видел, как умирают кони.