Не было железа для изготовления шин, и постройку телеги пришлось приостановить. Кстати, уже давно нужно было собрать урожай картошки, о которой я перестал думать из-за всех этих кузнечных дел. В первый же свободный день мы с братом отправились на огород с лопатами и мешками. Прихватили с собой также и малышей и коня Ваньку в качестве вьючного животного для перевозки или, может быть, вернее сказать, для переноски мешков с картошкой домой.

Когда мы пришли на огород, то первое, что привлекло моё внимание, была кучка песка, которую мы с братом выгребли из колодца. Я заметил, что Павлушка перехватил мой взгляд и как-то внутренне, про себя, усмехнулся. Я сразу понял, над чем он смеётся. С тех пор как я заболел этой, как он называл, золотой лихорадкой и побродил с тазиком для промывания по берегам реки, у меня выработалось что-то вроде условного рефлекса на песок. Если я видел белеющий где-нибудь песок, то ли на пляже, то ли на железнодорожной насыпи, или мне просто на глаза попадалась песчаная куча, меня так и тянуло взять тазик и попробовать промыть этот песок: вдруг там обнаружатся золотые крупинки.

Я увидел, что брат угадал мою очередную дурацкую мысль. После этого я уже старался даже не глядеть больше в сторону колодца.

Целый день мы провозились с уборкой картошки, а вечером, когда все уже легли спать, я дал волю своей фантазии, и мне вдруг стало казаться, что моя дурацкая мысль не такая дурацкая. Если я пробовал промывать песок вдоль всех берегов реки, то можно было промыть и тот, который мы вытащили из колодца. Меня охватила какая-то непонятная уверенность, что там есть золото. Эта мысль так взволновала меня, что я долго не мог уснуть. Какое-то нетерпение охватило меня. Хотелось тут же вскочить и бежать к колодцу с тазиком для промывки песка.

Постепенно я, однако же, успокоился. Или сон меня одолел. Сейчас я уже в точности не могу вспомнить. А наутро проснулся поздно да ещё решил поваляться в постели, поскольку, к величайшему моему удовольствию, не надо было идти к кузнецу. О своём намерении промыть песок я даже забыл и, только после того как позавтракал, вспомнил, подумав с какой-то самоиронией: «Что за чушь может прийти в голову, когда размечтаешься!» Вскоре всё же я пришёл к мысли, что, возможно, это не такая уж чушь, а ещё через небольшой промежуток времени я и вовсе забеспокоился. Мне начали лезть в голову мысли, что, пока я здесь прохлаждаюсь, кто-нибудь из соседей возьмёт этот песок для какой-нибудь своей надобности: ну хотя бы посыпать дорожки или употребить для приготовления штукатурки, чтобы обмазать стены.

Не прошло и пяти минут, как я уже лихорадочно искал свой тазик, который куда-то запропастился. Брата не было дома, и я подумал, что он, должно быть, куда-нибудь ушёл писать свои этюды. Я решил поискать в сарае и, выйдя во двор, неожиданно увидел брата бегущим из-за железнодорожной насыпи к дому. Лицо его было встревоженно. От быстрого бега он ничего не мог сказать, а только молча протягивал мне тазик, который держал в руках. Только теперь, заметив у него свой тазик, я понял, что произошло нечто непоправимое.

– Кучу украли? – спросил я испуганно.

– Какую кучу? – с недоумением спросил он.

– Ну, песок!

– А! – махнул он рукой. – Я золото нашёл. По-моему…

– Какое золото?

– Ну, какое золото бывает, – пожал он плечами.

– Где же оно?

– А вот! – И он протянул мне тазик, который держал в обеих руках.

На какой-то момент у меня мелькнула мысль, что он спятил.

– Где же золото?

– Ну, в тазу.

– Так он же пустой!

– А ты хотел, чтоб был полный? Это никакой дурак, я думаю, не отказался бы!

Я взял у него тазик и внимательно осмотрел. На дне было с десяток тёмных песчинок.

Брат сказал:

– Ты химик. Ты можешь определить, золото это или, может быть, какая-нибудь мура?

Взяв стеклянную пробирку, я осторожно собрал в неё песчинки и принялся разглядывать их в увеличительное стекло. Они отсвечивали металлическим блеском.

– Где ты это нашёл? – спросил я.

– Ну, в песке.

– В каком песке?

– Ну, в куче, которую мы из колодца вытащили.

– Ты всю кучу промыл?

– Нет, я только попробовал. Там ещё много, наверно.

– Тогда надо бежать, – говорю.

– Куда?

– Промывать песок. Куда же ещё!

– А анализ не надо делать?

– Анализ, – говорю, – потом. Сейчас надо бежать, пока не растащили кучу.

– Кто же её растащит?

– Ну мало ли кто. Может быть, кто-нибудь видел, как ты мчался как сумасшедший.

Теперь мы уже как два сумасшедших побежали с тазиком обратно к колодцу. К моей радости, куча оказалась на месте. Бросив в тазик пригоршни две песку и наполнив его до половины водой, я принялся усиленно встряхивать тазик круговым движением и, когда вода как следует замутилась, выплеснул её вместе с песком. На дне тазика остался как бы мазок желтоватого цвета.

Золото! Это было, безусловно, золото. Всё происходило как в прочитанных мной рассказах про золотоискателей. Собрав со дна таза тогда золотые песчинки, образовавшие этот живописный мазок, в пробирку, я снова наполнил его песком и водой. Брат вырвал у меня таз из рук. Принялся встряхивать. Выплеснул. Что-то неудачно у него получилось. Мазка не было. С трудом мы нашли на дне три-четыре песчинки.

– На, болтай лучше ты, у тебя больше опыта, – сказал брат, отдавая мне таз.

Я принялся промывать песок. Дело шло с переменным успехом. Иногда получался вполне заметный мазок, как и в первый раз. В другой раз вся добыча ограничивалась одной или двумя песчинками. Случалось и так, что совсем ничего не было. Видно, распределение золота в песке имело неравномерный характер. И всё же, когда весь песок был промыт, пробирка оказалась почти наполовину наполнена тёмным, непросвечивающимся песком. Она казалась тяжёлой, словно в неё насыпали свинцовой дроби.

– Это, несомненно, металл, – сказал брат, – но какой? Может быть, это вовсе и не золото?

– Вот придём домой и установим точно, – ответил я.

– А как мы установим?

– Увидишь.

Дома я занялся химическими опытами впервые с тех пор, как мы вернулись в Ирпень из Киева. Укрепив на специальной деревянной подставке три пробирки, я бросил в каждую из них по нескольку крупинок добытого нами металла, после чего в одну пробирку налил крепкой соляной кислоты, во вторую пробирку – серной, в третью – азотной.

Брат впервые с интересом отнёсся к химии.

– Это что ты туда за вонючие жидкости льёшь? – спросил он.

– Это не вонючие жидкости, – авторитетно ответил я, – а серная, соляная и азотная кислоты. Если крупинки хоть в одной из этих кислот растворятся, то это не золото.

– А если не растворятся?

– Ну, тогда золото, – развёл я руками.

– А если, допустим, в серной растворятся, а в соляной и азотной не растворятся? – продолжал спрашивать брат.

– Тогда не золото, – объяснил я. – Золото не растворяется ни в серной, ни в соляной, ни в азотной кислотах.

– А долго надо ждать?

– Ну, я не знаю. Я ведь с золотом никогда не имел дела. Подождём до завтра.

– Это до завтра ждать! – ужаснулся брат.

– Зато уж наверняка будет, – утешил я его.

– Отцу ничего говорить не надо. Ему не понравится, что мы раскрыли его тайну, – предупредил брат.

– А он, думаешь, знает, что в колодце золото?

– Почему же он, по-твоему, про какую-то колодезную тайну болтал? Ясно, знает, – сказал брат. – Должно быть, когда колодец копали, он попробовал промывать песок и нашёл золото. Он ведь видел, как промывают в Сибири золото, когда на японскую войну ходил.

– Да, – вспомнил я. – Он ведь и сам там нашёл золото, которое во флаконе.

– Верь ты ему! – с презрением сказал брат. – Это он не там нашёл, а здесь.

– Где здесь?

– В колодце. Где же ещё!

– Почему же он говорит, что в Сибири?

– А что он, дурак, чтоб говорить, что не в Сибири? Станет говорить, что у него в колодце золото, чтоб каждый дурак лазил к нему в колодец за золотом! Он не дурак!

– Значит, то золото, которое у него во флаконе, вовсе не из Сибири, а из нашего же колодца?

– Ясно.

Крупинки между тем без всякого изменения лежали на дне пробирок. Кислоты, по всей видимости, на них совершенно не действовали. У меня почти не оставалось сомнения, что наша находка – золото.

– А почему тебе пришло в голову там искать? – спросил я брата.

– Когда ты вчера посмотрел на песок, я сразу подумал, что ты подумал, что там золото. А вечером я лёг спать да и думаю: вдруг там на самом деле золото? Ты уже везде искал, а там не искал. Должно же оно где-нибудь быть, думаю.

– Почему же ты мне не сказал?

– Я думал, ты спишь.

– А утром?

– Утром не хотел тебя будить. Ну, и думал, вдруг там никакого золота не окажется и ты будешь надо мной смеяться, скажешь: заболел золотой горячкой.

Он стал спрашивать, почему золото могло оказаться на такой глубине. Я объяснил, что золото находят по берегам рек, потому что вода размывает природные месторождения и уносит крупинки золота, которые оседают по берегам и на дне. Реки часто меняют русла. Старое русло может засыпать песком, на его месте может образовываться дюна, поэтому золотоносный слой может обнаружиться на глубине.

– Тогда надо поискать золото на участке там, где пониже. Колодец – на возвышенности, а мы пороемся в более низких местах. Там, может быть, только копни – тут же золото, – высказал предположение брат.

Поскольку исследуемые частички в пробирках не подверглись за ночь воздействию кислот, мы со следующего же дня принялись за геологические изыскания. Делалось это так. Снимался слой чернозёма толщиной около метра, то есть, говоря проще, копалась яма глубиной с метр. Под слоем чернозёма обнаруживался слой песка. Этот песок мы пробовали промывать и, не обнаружив в нём ни крупинки золота, начинали рыть яму в другом месте.

Через несколько дней у брата уже начались занятия в профшколе, и он сказал:

– Мы с тобой тут как дураки роемся, а может быть, это и не золото вовсе. Ты ведь не ювелир. Лучше я отнесу пробирку Апельцыну и узнаю точно.

– А если Апельцын спросит, где ты взял этот песок?

– Скажу, отец из Сибири привёз.

На другой день, уезжая в Киев, брат захватил с собой пробирку с нашей добычей, а вечером вернулся в таком виде, что я сразу и не узнал: в модном однобортном коверкотовом пиджаке, в таких же брюках-дудочках, то есть суживающихся книзу, по тогдашней моде; из-под брюк выглядывали наимоднейшие пёстрые носки, на ногах – остроносые штиблеты из жёлтой кожи, на голове – модная фетровая шляпа, и ещё на шее у него был узенький галстук-гудочек, какие только входили в моду. Кроме того, в руках у него было два больших свёртка.

Увидев, что я на него воззрился, он подмигнул мне и приложил палец к губам, чтоб я помалкивал. Мать конечно же сразу обратила внимание на перемену в его костюме и спросила:

– Где это ты всё взял?

– Купил.

– А деньги откуда?

– Картину продал.

– Какую картину?

– Ну, свою картину «Зимний пейзаж», – не моргнув глазом ответил брат. – У нас в профшколе устроили выставку прошлогодних работ. Я ещё весной дал для выставки этот пейзаж, и вот теперь его купил кто-то.

Мать только головой покачала. Я между тем развернул один из принесённых братом свёртков, надеясь, что там костюм для меня. Но в свёртке была аккуратно сложенная старая одежда брата. Зато в другом свёртке оказался новенький модный непромокаемый плащ.

– Что же ты мне только плащ купил? – с обидой спросил я.

– Это не тебе. Это тоже мне, – сказал брат. – На тебя этот плащ велик будет.

Напялив на себя ещё и этот плащ, он принялся вертеться в нём перед зеркалом, выпячивая грудь, как индийский петух.

– Сколько же тебе Апельцын заплатил за золото? – спросил я.

Брат назвал какую-то сумму.

– А сколько ты истратил?

– Все и истратил.

– Значит, тебе всё, а мне ничего! – говорю.

– За что же тебе? Золото ведь я нашёл. Ты вон сколько искал и ничего не нашёл, а я взял пошёл и сразу нашёл.

– Вот что это проклятое золото с людьми делает! – сказал я, саркастически усмехаясь. – Вместе работали, вместе копали, а как только золото попало в руки, сейчас же – моё!

– Ну чего ты ерепенишься? – сказал брат. – В следующий раз найдём – твоё будет.

– А где его найдёшь? Мы уже весь участок обыскали.

– Чудак! Из колодца достанем. Там много.

– Под каким же предлогом ты сейчас в колодец полезешь? Тогда огород поливать нужно было.

– Предлог найдём. Если в это время кто-нибудь из соседей придёт за водой, скажем, что я часы уронил в колодец.

– А ты что, ещё и часы купил? – удивился я.

– Нет, на часы не хватило денег. В следующий раз и часы можно будет купить.

– Нет уж, – говорю. – Сначала мне купим одежду. Я тоже не хочу оборванцем ходить.

Когда пришёл отец, мать сказала:

– Глянь-ка, наш Павлушка как отличился. Картину с выставки у него купили.

– Да что ты? – удивился отец. – Ну-ка, ну-ка! Да ты только погляди на него! Красавец! Экипировался, значит! Это какую картину? «Зимний пейзаж», говоришь? Слушай, да ты везучий, я вижу! Талант! Деньгу зашиб своим трудом. Теперь я за тебя спокоен! Ты свою дорогу нашёл в жизни. Я же говорю: искусство должно приносить пользу… художнику! Ха-ха-ха! Ну-ка, покажись, покажись! Дай я тебя поцелую, сыночек!

Брат вертелся перед ним в своём новом костюме, то надевал шляпу, то снимал, то плащ на себя напяливал – одним словом, выпендривался, если говорить на теперешнем языке, а отец всё нахваливал его и повторял свою шуточку насчёт того, что искусство должно приносить пользу художнику.

С тех пор отец при каждом подходящем случае не отказывал себе в удовольствии погордиться своим удачливым сыном и произносил уже известные монологи:

«Гляди-ка! Талант! “Зимний пейзаж”! Везучий! Деньгу зашиб! Шляпу надел! Обеспеченный кусок хлеба с маслом!..»

И так далее в этом же роде.

Когда же он являлся домой в особенно боевом настроении, он опять же затевал разговор на эту тему, но уже в другом тоне:

«Ты что думаешь, картину продал, так умнее батьки стал? Твой батька ещё себя покажет! Шляпу надел! Плевал я на твою шляпу!..»

Словом, разговоров на эту тему хватило на целый год и даже больше.

На другой день мы с братом отправились к колодцу со всем своим золотопромышленным снаряжением и принялись вычерпывать воду в быстром темпе в два ведра. На этот раз уже не брат, а я опустился в колодец и наполнял вёдра песком. В общем, мы и на этот раз натаскали песка не меньше, чем в предыдущий, а когда стали промывать, не обнаружили в нём ни одной золотой крупинки… Ни одной! Растерявшись, мы подумали было, что это какое-то «ошибочное явление», как выразился брат, и промыли весь песок ещё раз, однако с тем же отрицательным результатом.

После этого мы уже даже не знали, что думать, а так как оба очень устали, то уселись на край колодца, чтоб передохнуть. От этого, должно быть, колодец и «ухнул» (тоже выражение брата), то есть он не развалился, что тоже могло произойти, а как-то сразу опустился под нами и в одно мгновение стал вдвое ниже, чем был. От толчка мы оба чуть не полетели в колодец и скорей отскочили в сторону. Я почему-то вообразил, что началось землетрясение, и только потом догадался, что, поскольку мы подрыли основание колодезного сруба, он под действием собственной тяжести опустился вниз.

Уже вечерело. Собрав свой золотопромышленный инвентарь, мы ушли, опасаясь, как бы нас кто-нибудь не обвинил в том, что мы укоротили колодец чуть ли не на целый метр против нормы.

По дороге домой брат сказал:

– Что за оказия! Почему в тот раз вон сколько золота оказалось, а на этот раз – шиш?

– Должно быть, золотоносный слой кончился, – высказал предположение я.

– Зачем же ему понадобилось так вдруг кончаться? Я понимаю, если бы мы в первый раз побольше добыли, во второй – поменьше, а там и совсем ничего, это было бы понятно. А так непонятно что-то выходит!

– Это легко объяснить, – сказал я. – Если бы мы в первый раз вытащили одно ведро песка и сразу промыли, то было бы побольше, потом вытащили бы ещё ведро – стало бы поменьше; в третьем ведре оказалось бы ещё меньше, а в четвёртом – совсем бы уж ни крупинки золота. А у нас как получилось? Мы вытащили сразу несколько вёдер вместе со всем золотом, а теперь там наверняка ничего нет, хоть до центра земли копай.

– Мы не дураки, чтоб до центра земли, – сказал брат. – Теперь каждому дураку ясно, что надо в другом месте копать.