Меня воспитывает папа. И характер у меня папин. Все говорят: «Нашла коса на камень». Отец стоит рядом и своей рукой направляет мои движения. Я сжимаю шам-барьер и чувствую, что хочу сесть отдохнуть. Перед нами в манеже четыре тумбы, на них вазы. В вазах голуби. Я должна работать с маленькими пони. Их тоже четверо – небольшой конный номер. Лошади плавно, цепочкой бегут по кругу. Взмах руки, и они идут парами. Еще взмах – и пары двинутся навстречу друг другу. Щелчок шамбарьера – и каждая из них огибает тумбу. Опять щелкает шамбарьер. Вазы раскрываются, и голуби садятся на попоны, плотно покрывающие лошадиные крупы. Новое движение руки – и лошади передо мной. Стоят шеренгой – голова к голове. Указательный палец руки опускает их на поклон. Голуби летят ко мне. Я в всплесках голубиных крыльев. Протягиваю вверх руки – и лошади взмывают на хоф, или просто трепещут, стоя на задних ногах.

Трудно держать шамбарьер, но еще труднее запомнить правильные движения. Отец в работе сердитый. Нет-нет да и прикрикнет. Я собираю все силы, чтобы не плакать.

– Кому я говорю, влево руку, влево, – командует отец.

Я не успеваю сообразить, где левая сторона, как моя рука тянется вперед, и сбитые с толку лошади шарахаются от меня к барьеру.

– Она – бестолочь, – устало, в отчаянии сетует отец, сдавая меня маме. Мама ласково прижимает меня к себе.

– Юра! Ты не прав. Ты хочешь, чтобы она взяла акорд. Верный, нужный тебе. Но как она сможет его одолеть, не зная нотной грамоты?

– Ах, не в этом дело. Я не могу уследить за ней. Сбивает лошадей, сует им в зубы пальцы. Ты понимаешь меня, мама, она мала.

– Папочка, я хочу работать! – упавшим голосом твержу я.

– Будешь еще работать! Рвение какое! А! Что мне делать?

– Обедать, – подсказывает мама.

Мама с нами, мы забываем обиды, распри, бодро шествуем по улице в гостиницу. Останавливаемся у края тротуара переждать движение машин. Мама, лукаво улыбнувшись, обнимает нас.

– Ну, посмотрите-ка! Кто это, Наташа? Ответь.

– Милиционер, мамочка, – радостно кричу я.

– Регулировщик! – поправляет папа и, перехватив мамин взгляд, продолжает: —Наталья, гляди на его палочку. Какая она?

– Как у Кио. Волшебная.

– Эх, дочка! Палка простая. Руки умелые, – грустно заканчивает отец.

– Опять за свое. Подожди. Нечего горевать. Покажи нам обеим правила движения для лошадок. Мы позанимаемся, и Наташа станет регулировщиком на манеже. Да?

– Да! – киваю я.

– Теперь скорей, скорей домой обедать! – подгоняет нас мама.

«Домой». Странно, но слово «дом» в моем понятии было равнозначно с мамой. Не было у нас обжитых стен, привычного дома. Была сплошная цирковая карусель. Бежали дома, гостиничные стены, вагонные койки, бежали пути. Однако если рядом была мама и мы обедали, пусть даже постилая устаревшую афишу, как скатерть, – это значит было дома. Может, поэтому многие в цирке мою маму тоже называли «мама». Она умела быть для них родной, надежной, как дом, в котором живут, вырастая, люди.

Как мне стало просто, легко утром запомнить правила движения для лошадок. Нонна, Чижик, Слава и мама играли со мной. Они были лошадками, а я – дрессировщик.

У меня в руках был ивовый прутик, вместо шамбарьера. Им я ловко управляла, чувствуя себя регулировщиком. Мама хлопает в ладоши, и игра-репетиция кончается.

– Кто-то не любит пить рыбий жир? – хитро смотрит мама на нас.

– Мама Зина, я люблю! – тянется к маме Ноннин Славик.

– Молодец! А вот посмотрите, как его пьют морские львы. Хотите? – спрашивает мама.

Мы бежим вслед за ней к бассейну. Три морских льва, три черных носа торчат в решетке. Утром морские львы не похожи на блестящие калоши. Они еще только проснулись. Совсем сухие. Все разного цвета, Пашка – самый большой, темно-коричневый с седыми подпалинами на гибкой шее. Лотос – поменьше, серовато-бежевый, а Ласточка – нежная, маленькая львица – сизая, в бурых пятнышках высохшей, топорщащейся шерсти. Все трое бегут пить рыбий жир. Мама льет его прямо в рыбу, будто заливает салат постным маслом. Три черных носа опускаются и поднимаются, следя за мамиными руками.

– Наташа, что теперь мне нужно сделать, чтобы накормить морских львов? – спрашивает у меня мама.

– Намочить их, – веско отвечаю я.

– Купаться, скорей, – зовет мама морских львов. Она отодвигает решетку, отгораживающую зверей от бассейна.

Чижик, Нонна и Слава с любопытством наблюдают купание. Вот первой подошла к мостику, что ведет в воду, Ласточка. Легко, быстро окунулась и поплыла. За ней – бултых, поднял фонтан брызг, Лотос. А Пашка терпеливо жмется у решетки, ожидая кусочек рыбы, которым мама отвлекает его внимание. Я знаю, зачем это. Пашка очень сильный. Он хозяин в клетке, а если уж первый сойдет на воду, то чувствует себя там главным, и попадает бедному Лотосу ни за что, ни про что: то укусит его Пашка, то прогонит в клетку. Папа решил:

– Чтобы Пашку приструнить, надо выпускать сначала меньших да слабых. Они займут бассейн, и Пашке придется чувствовать там себя гостем. У животных тоже есть свои законы поведения.

Так оно и вышло. Гость Пашка вежливый, но слишком громоздкий – весь бассейн занимает. Плывет и кричит, не то «ах», не то «гав» – но все басом.

Завтрак подан. У каждого свое ведерко. Только Ласточка ест из миски. Морские львы не жуют – проглатывают рыбку сразу. Нет у них зубов, чтобы прожевывать, – одни клыки для добычи. Схватил рыбу и подбросил вверх. Ловит – проглатывает. Это они не балуются, не играют, а всерьез. Ведь если в море морской лев будет заглатывать рыбку с хвоста, острый плавник может поцарапать ему горло. Вот поэтому и подбрасывают они рыбку…

– Наталья-ассистент, на репетицию, – зовет меня папа.

Я гордо прохожу мимо Чижика и несусь в манеж.

– Я не узнаю тебя сегодня. Молодец, доченька! – хвалит меня отец. – Ну-ка, поставь свою конюшню на хоф.

Четверка лошадей взмывает вверх.

– Опусти на поклон! Умница.

– Папочка, гляди, Звездочка не хочет вставать! – Я близко подхожу к Звездочке – самой маленькой пони. Она стоит на коленях. Глаза грустные и сегодня – диковатые. Черная челка взмокла от испарины.

– Звездочка! – протягиваю ей кусочек сахару.

– Подожди, Наташа! – останавливает меня папа. Он внимательно глядит на Звездочку. – Звездочка нездорова! – Папа помогает ей подняться. Звездочку уводят с манежа.

– Наташа, теперь мы будем с тобой репетировать по-другому. Пока ненадолго. А через месяц – опять с лошадками.

Моя радость тут же проходит. Папе выводят в манеж слонов, и я в одиночестве сижу в первом ряду. Лилин глаз изредка косит в мою сторону. Мне хочется отдать ей сахар, что не съела Звездочка, но я не имею права: сейчас слониха занята. В манеже репетирует папа.

…«Репетиции по-другому» – это уметь видеть, чувствовать, знать свою работу. Так сказал папа. Я прохожу пер вое. Учусь видеть. Я вижу цирк. Зимой он каменный, теплый, похож на терем-теремок. Приоткрой дверь, впусти холод – и в каждом уголке будет подниматься пар – там кто-то дышит. Зимой цирк – уютная норка для всех. А летом – конюшня в нем похожа на вокзал, где ждут пересадку, даже слонам хочется прогуляться по двору. А в Смоленске они принимали ванну в настоящей реке.

– Юрий Владимирович, смотрите, чтоб Днепр из берегов не вышел. Ведь это тяжелые корабли – два слона, четыре тонны, – шутили водники.

А Лили, не смущаясь, входила в воду, вместе с осликом Пиколлё, за ними уверенно шла вторая слониха Мирза. И два хобота превращались в фонтаны.

Здесь же рядом располагались артисты. Кто купался, кто полоскал в прозрачной воде белье. Лили – добрая, спокойная слониха, а Мирза – озорница. Однажды она подошла к тазу с бельем и… белье только и видели. Розовые трико Мирза закусила двумя наволочками да бодро пошла купаться. Лили ей во всем уступает, хоть и старше Мирзы, а я не дружу с Мирзой, потому что она иногда отнимает у Лили целую буханку хлеба. Лили нравятся и зимние и летние цирки. Мирза любит только летние. Конечно, если бы это было не так, зачем же она в Челябинске разобрала по досточкам весь потолок над собой, и из-за нее Лили заболела ангиной. Она лежала укрытая попонами, и папа заставлял ее выпивать два ведра горячего чаю с вином и малиной. Лили послушно пила, а потом хоботом пыталась сбросить с себя попоны: ей было жарко. Но папа заботливо укрывал ее и держал в руках хобот. Все дни, пока болела Лили, папа проводил в цирке и даже по ночам не отходил от нашей Лили.

Нет, я не дружна с Мирзой, да и летних цирков не люблю. Купол у них из брезента. Когда ветер, он надувается, в дождь провисает, грозя набухшими шестью озерами пролиться на манеж. Осенью кончается сезон, и в таком цирке становится очень грустно. Уведут животных, снимут купол, и стоит цирк, как облетевший одуванчик.

– Папа, я уже увидела цирк! – сбивчиво пересказывала я отцу свои ощущения. Он слушал, кивал головой, изредка перебивал:

– А манежи, Натальюшка?

– Манеж… – я в нерешительности замолчала.

Папа вел меня к манежу. Мы садились на барьер. Я прижималась к папе.

– Манежи во всех цирках одинаковые. Раньше говорили, что нет у цирковых артистов дома. Кочуют они. И вот приезжают в цирк, такие же стены, такой же пол, а главное – совсем такой же родной, для людей и для животных, манеж. Поэтому наша Лили так уверенно может даже без репетиции в любом городе отработать премьеру. Ты понимаешь меня, Наташа? Вот сегодня выходной день, цирк отдыхает. Смотри под купол. Видишь, лонжа и трапеция закручены вместе, как выжатое белье, – это и есть примета, цирк отдыхает. Пойдем и мы в гардеробную.

Меня укладывали на небольшом кованом сундуке, в котором находились папины накидки, шитые бисером, каменьями, пышные воротники, жабо. Папа садился у столика и что-то мастерил из палочки. Я догадывалась: реквизит для морского льва. Мама приводила в порядок костюмы,

– Мама, а в чем я буду работать? – спрашивала я.

– Ты в пачке, наверное. Повяжем тебе бант в косицы, разошьем башмаки блестками,

– Не будет этого, – сердито обернулся к нам папа. – Она тебе не балерина.

– Но, Юра, это же де-воч-ка! – подчеркивает мама.

– Ну и что же? Не хочу никаких пачек. Она сильная, и совсем в ней ничего девчонческого нет. Сорванец настоящий. Ты, мама, должна ей сделать костюм, как у меня. Точную копию. Забавно получится. Дуров в миниатюре. Когда-то я так с ее дедушкой выходил. Слышишь, никаких башмаков – все абсолютно с моего костюма.

Я засыпала, слыша ровный тихий шепот. Папа с мамой мечтали о моей премьере. Их только беспокоила Звездочка. Но однажды я проснулась от толчка. Рядом со мной лежало и не шевелилось закутанное в одеяло существо.

– Мам…

– Спи, Наташа.

– Кто это?

– Тебе подарок от Звездочки! – Мама раскрыла уголок одеяла, и я увидела крошечную лошадку, которая была чуть больше моей собаки.

– Малышка! Душечка, Малышка! – потянулась к ней.

Доверчивый, непонимающий глаз поглядел на меня и закрылся, сомкнув длинные ресницы.

– А, вы уже познакомились! – обрадованно склонился над нами папа. – Твое животное. Будешь сама воспитывать. Восьми лет я уже работал по-настоящему. Твой дедушка, Наташа, был очень добрый. Но если кто-нибудь обижал животных, то более лютого человека я не встречал. «Юрий должен все уметь сам. Если к животным подходить с нянькой, можно без головы остаться».

Мы жили тогда на старой улице Божедомке. Все там было особенное, и все в доме дышало цирком. Был и зверинец в доме. С утра мы возились с дедом у клеток. И, верно, забывали бы про завтраки и обеды, если бы не бабаня. Она была нашим солнцем. Она согревала лаской, советом и незаметно помогала в большом и малом. Мы с дедушкой ее обожали и побаивались. Она никогда никого не ругала, никто не помнит громкого окрика. Но как-то случалось так, что бабаня мгновенно угадывала ложь, фальшь и вину. У деда были свои принципы воспитания.

Я слушала папу, хоть и не все понимала. Принципы, что это? Но я не спрашивала, боясь прервать рассказ.

– Садимся обедать. Ну, всегда, конечно, гости. Дня не проходило, чтобы просто своей семьей. А я был самый меньший Дуров. Сидел за столом по левую руку. Дедушка говаривал: «Пока ты мал, ты только мое сердце, подрастешь, станешь помощником и будешь самым дорогим для меня – золотой правой рукой. Здесь станешь восседать, между мной и бабаней!» Ждал я этого часа. Хотелось перебраться к бабане поближе. А то сядут обедать. Мне за столом разрешается просить только соли. Так полагалось, если один ребенок среди взрослых. Начнет дед беседу с гостями. Увлечется. Про меня забудет. Я смотрю в пустую тарелку. Переведу взгляд на бабаню, она жестом показывает: «Потерпи чуть-чуть!» Терпеть трудно. Я уловлю момент и серьезно говорю: «Мне, пожалуйста, дайте соли!» Все улыбаются. Тарелка моя полна. И дед доволен, слушал гостей:

– Ну, Владимир Леонидович, Юрий – ваша копия. Шутник!

Однажды после съемок фильма приехали мы с дедом домой. И первый раз я сел по правую руку от деда. Мы снимались в фильме вместе. Бабаня радостно, сразу после деда, мне подает обед. Но не прошло и недели, как оказалось, что правая моя рука, уже мозолистая от уборки, чистки клеток, была вовсе не золотой. Случилось это из-за волка. Расхвастался я перед мальчишками. Взял бронзу, позолотил ею правую руку и пошел к зверинцу с мальчишками.

– Мне никто не страшен, у меня есть золотая рука.

Иду, тычу всех животных рукой. Один облизнет, другой

понюхает, фыркнет и отойдет, и только волк… не пожелал выйти из угла. Я взял палку и палкой стал его поднимать. Вздыбилась шерсть. Не привык волчище к такому обращению. Поднялся волк, подошел к решетке. Ощерился. Я ему руку: гляди, мол, мне не страшен серый волк! Тут-то он и схватил меня. Большой палец так и повис на клочке кожицы. Побежал я наверх. Бабаня побледнела. Йод, бинты… Следом за мной – дедушка.

– Ах ты, мерзавец! Животных мне будешь портить! Я тебе сейчас покажу!!!

Досталось же мне тогда. И весь месяц, пока не зажил палец, не хотел дед меня видеть. Одна бабаня, думал я тогда, и есть у меня на свете. Поправился я. Сняли бинты. Палец совсем другой. Вот, Наташка, каким он стал, видишь… А дед мне сказал:

– Урок тебе, Юрий. Будешь отличать золото от фальшивки. Изволь знать это. Люби животных – они жизнь твоя и работа. Понимай их, тогда не придется бутафорией руки золотить. Золото в них, дубина ты моя, по жилам течь будет. Понимай животных, люби их, – теперь говорю тебе я. Недаром ведь Звездочкин подарок тебе вручен. Понятно? – закончил папа.

Сегодня он счастлив.