Стекались

в рассвете

раненько-раненько,

толпились по десять,

сходились по сто.

Зрачками глаз

и зрачками браунингов

глядели

из-за разведённых мостов.

И вот

берём

кто нож,

кто камень,

дыша,

крича,

бежа.

Пугаем

дома,

ощетинясь штыками,

железным обличьем ежа.

И каждое слово,

и каждую фразу,

таимую молча

и шёпотом,

выпаливаем

сразу,

в упор,

наотмашь,

оптом.

– Куда

нашу кровь

и пот наш деваете?

Теперь усмирите!

Чёрта!

За войны,

за голод,

за грязь издевательств —

мы

требуем отчёта! —

И бросили

царскому городу

плевки

и удары

в морду.

И с неба

будто

окурок на пол —

ободранный орёл

подбитый пал,

и по его когтям,

по перьям

и по лапам

идёт

единого сменившая

толпа.

Толпа плывёт

и вновь

садится на мель,

и вновь плывёт,

русло

меж камня вырыв.

«Вихри враждебные веют над нами…»

«Отречёмся от старого мира…»

Знамёна несут,

несут

и несут.

В руках,

в сердцах

и в петлицах – ало.

Но город – вперёд,

но город —

не сыт,

но городу

и этого мало.

Потом

постепенно

пришла степенность…

Порозовел

постепенно

февраль,

и ветер стихнул резкий.

И влез

на трон

соглашатель и враль

под титулом:

«Мы —

Керенский».

Но мы

ответили,

гневом дыша:

– Обратно

земной

не завертится шар.

Слова

переделаем в дело! —

И мы

дошли,

в Октябре заверша

то,

что февраль не доделал.

Северяне вам наврали

о свирепости февральей:

про метели,

про заносы,

про мороз розовоносый.

Солнце жжёт Краснодар,

словно щёк краснота.

Красота!

Вымыл всё февраль

и вымел —

не февраль,

а прачка,

и гуляет

мостовыми

разная собачка.

Подпрыгивают фоксы —

показывают фокусы.

Кроме лапок,

вся, как вакса,

низко пузом стелется,

волочит

вразвалку

такса

длинненькое тельце.

Бегут,

трусят дворняжечки —

мохнатенькие ляжечки.

Лайка

лает,

взвивши нос,

на прохожих Ванечек;

пёс такой

уже не пёс,

это —

одуванчик.

Легаши,

сетера,

мопсики, этцетера.

Даже

если

пара луж,

в лужах

сотня солнц юлится.

Это ж

не собачья глушь,

а собачкина столица.