Помню далёкое светлое лето:

Ангел ли с неба явился, —

Только с безумством, достойным поэта,

Только со страстью, достойной ответа,

Я обожал и молился…

Ночью безгласной лелеял мечтанья.

Звёзды смотрели мне в очи, —

Только я сердцем почуял страданья,

Жаждал, искал, добивался свиданья

В шёпоте девственной ночи…

Всё это было безумными снами,

Сказкой мучительно лживой;

Дни миновали, – и с новыми днями

Молча явился и стал между нами

Призрак немой и тоскливый…

Я шёл к блаженству. Путь блестел

Росы вечерней красным светом,

А в сердце, замирая, пел

Далёкий голос песнь рассвета.

Рассвета песнь, когда заря

Стремилась гаснуть, звёзды рдели,

И неба вышние моря

Вечерним пурпуром горели!..

Душа горела, голос пел,

В вечерний час звуча рассветом.

Я шёл к блаженству. Путь блестел

Росы вечерней красным светом.

Сырое лето. Я лежу

В постели – болен. Что-то подступает

Горячее и жгучее в груди.

А на усадьбе, в тенях светлой ночи,

Собаки с лаем носятся вкруг дома.

И меж своих – я сам не свой. Меж кровных

Бескровен – и не знаю чувств родства.

И люди опостылели немногим

Лишь меньше, чем убитый мной комар.

И свечкою давно озарено

То место в книжке, где профессор скучный,

Как ноющий комар, – поёт мне в уши,

Что женщина у нас угнетена

И потому сходна судьбой с рабочим.

Постой-ка! Вот портрет: седой профессор —

Прилизанный, умытый, тридцать пять

Изданий книги выпустивший! Стой!

Ты говоришь, что угнетён рабочий?

Постой: весной я видел смельчака,

Рабочего, который смело на смерть

Пойдёт, и с ним – друзья. И горны замолчат,

И остановятся работы разом

На фабриках. И жирный фабрикант

Поклонится рабочим в ноги. Стой!

Ты говоришь, что женщина – раба?

Я знаю женщину. В её душе

Был сноп огня. В походке – ветер.

В глазах – два моря скорби и страстей.

И вся она была из лёгкой персти —

Дрожащая и гибкая. Так вот,

Профессор, четырёх стихий союз

Был в ней одной. Она могла убить —

Могла и воскресить. А ну-ка, ты

Убей, да воскреси потом! Не можешь?

А женщина с рабочим могут.