Обручение Лестера и миссис Джеральд подошло к своему формальному завершению довольно стремительно. Благодаря ее очарованию и напору, а также умелой и настойчивой дипломатии он обнаружил, что постепенно соглашается с мыслью, будто этот союз действительно необходим и все складывается наилучшим образом. Но ему было жалко Дженни – очень жалко. Жалко ее было и миссис Джеральд, но для ее печали имелось действенное лекарство в мысли, что для них двоих так лучше всего. Он станет счастливей – уже стал. Рано или поздно станет и Дженни, осознав, что совершила мудрый и добрый поступок. Летти в эти дни часто встречалась с Лестером. Они делили свое время между любовью и обсуждением будущего своих консолидированных капиталов. Поскольку покойный Малкольм Джеральд был ей безразличен, а мечты ее юности заполучить Лестера наконец воплотились, пусть и с некоторым запозданием, она была чрезвычайно счастлива. Она не могла желать ничего лучшего, чем каждый день проводить с ним рядом – вместе куда-то ездить, что-то видеть. Ее первый сезон в Чикаго в качестве миссис Лестер Кейн, следующей зимой, будет чем-то достойным воспоминаний. Что до Японии, это было так прекрасно, что почти невозможно поверить.

Лестер написал Дженни о приближающейся свадьбе с миссис Джеральд. Он сказал, что объяснять ничего не собирается. Даже попытайся он, объяснения ничего не будут стоить. Он думает, что должен жениться на миссис Джеральд. И думает, что должен сообщить об этом Дженни. Он надеется, что с ней все хорошо. Он хочет, чтобы она всегда чувствовала, несмотря ни на что, что он заботился о ее истинных интересах. Он сделает все, что в его власти, чтобы ее жизнь была как можно более приятной и приемлемой. Покидая ее, он не думал, что поступит так, но возникли обстоятельства, заставившие его переменить решение. Он хочет быть абсолютно откровенным. И надеется, что она его простит. Будет ли она с любовью напоминать о нем Весте? Ее надо будет отправить в выпускную школу.

Дженни понимала, как обстоят дела. Она знала, что Лестера тянуло к миссис Джеральд с того самого дня, как он столкнулся с ней в лондонском «Савое». Та пыталась поймать его на крючок. И вот поймала. Все в порядке. Она надеется, что он будет счастлив. Она была рада написать ему и сказать об этом, упомянув между прочим, что видела сообщение в газете. Он сумел прочитать между строк, что она на самом деле думает. Его очаровала крепость ее духа. Даже в этот час. Что бы он ни успел сделать, что бы еще ни собирался, он понял сейчас, что все еще в известном смысле любит Дженни. Это благородная и очаровательная женщина. Будь все остальное в порядке, он бы вовсе не собирался сейчас жениться на миссис Джеральд. И однако женился.

Церемония состоялась в резиденции миссис Джеральд пятнадцатого апреля, вел ее священник римско-католической церкви. Лестер не был образцовым последователем веры, к которой иногда себя причислял. Отец его был ревностным католиком. Сам же он был агностиком, но, воспитанный в лоне церкви, чувствовал, что мог бы в нем и обвенчаться. Пригласили около пятидесяти гостей из числа самых близких друзей. Церемония прошла идеально гладко. Были радостные поздравления, дождем сыпались рис и конфетти. Гости все еще ели и пили, когда Лестеру и Летти удалось выскользнуть через боковой выход и отбыть в закрытом экипаже. Четверть часа спустя гости кинулись в суматошную погоню в направлении вокзала тихоокеанской железнодорожной линии, но к тому времени счастливая пара уже расположилась в приватном вагоне, и прибытие метателей риса ничего не изменило. Откупорили еще шампанское, потом поезд тронулся, прекратив тем самым веселье, и они наконец отправились в путь вдвоем.

– Что ж, вот я и твой, – сказал он весело, притягивая ее на сиденье рядом с собой. – И что теперь?

– А вот что! – воскликнула она и, стиснув его в объятиях, принялась горячо целовать. Через четыре дня они были в Сан-Франциско, а еще через два – на борту скоростного парохода, направляющегося в страну микадо.

Дженни тем временем оставалось лишь предаваться грустным мыслям. Из первоначального сообщения она узнала, что свадьба ожидается в апреле, и с тех пор следила за хроникой в поисках дополнительной информации. Появилась она лишь дней за пять до самого события, в ней было сказано, что церемония состоится в четверг, пятнадцатого апреля, в два часа дня в резиденции будущей невесты. Имена тех, кто был объявлен шафером и подружкой невесты, Дженни слышала от Лестера и видела в газетах. Несмотря на то, что она уже со всем смирилась, Дженни все же безнадежно следила за новостями – как нищий голодный ребенок, заглядывающий в освещенное окно на Рождество.

В день свадьбы она прослеживала в мыслях каждый шаг двоих счастливцев в таких подробностях, словно сама там была и все видела. Перед ее глазами предстали изящная резиденция, экипажи, гости, празднество, веселье, церемониал – все. Она будто бы и сама испытывала все эти впечатления от приватного вагона и радостного путешествия, которое молодожены собирались предпринять. Газеты писали, что свой медовый месяц они проведут в Японии. Свой медовый месяц! Ее Лестер! А миссис Джеральд так привлекательна. Дженни сейчас могла представить ее – новую миссис Кейн, единственную когда-либо существовавшую миссис Кейн – в его объятиях. Когда-то он ее так держал. Он любил ее. Да, любил! При этой мысли у нее в горле образовался жесткий комок. О боже! О боже! Она вздохнула про себя и изо всех сил сцепила руки, но это не помогло. Ей было так же плохо, как и до того.

Когда день окончился, ей действительно стало легче, поскольку ничего изменить уже в любом случае было нельзя. Веста знала, что происходит, но сочувственно молчала. Она тоже видела сообщение в газете. Она сделала вид, что ей весело, и пыталась говорить о чем-то еще, но впустую. Когда прошел день и еще один, мысли Дженни заметно успокоились, поскольку она снова поняла, что стоит перед лицом неизбежности. Но миновала не одна неделя, прежде чем острая боль притупилась до привычной ноющей. До их возвращения оставался не один месяц, хотя это, само собой, было уже неважно. Только Япония казалась такой далекой, а ей отчего-то нравилось думать, что Лестер близко к ней – где-то в Чикаго.

Прошла весна, за ней лето. Осенью Веста снова пошла в школу. Теперь она была старшеклассницей, изучавшей алгебру, французский язык и основы гражданского общества – все эти предметы вызывали любопытство у Дженни, поскольку интересовали Весту. Несколько раз она задумывалась о том, чтобы заняться чем-то помимо работы по дому и заполнить этим свои мысли, потому что, несмотря на всю любовь к природе, чувствовала себя одинокой. Цветы, лужайка и вид на озеро, который был прекрасным, казалось, требовали от нее чего-то помимо любви к ним, чтобы она чувствовала себя счастливой. Дело, конечно, было в Лестере, но Дженни продолжала считать, что надо попытаться быть счастливой и без него. Он никогда к ней не вернется. Вот бы только найти работу. Она, однако, плыла по течению, полагая, что лучше всего быть рядом с Вестой, и тогда, после двух лет безразличия, пришел последний сокрушительный удар – и мир, казалось, рассыпался на куски вокруг нее.

В начале октября – в один из ранних морозных деньков – Веста вернулась домой из школы с жалобой на головную боль. Дженни дала ей горячего молока – любимого лекарства своей матери – и посоветовала приложить к затылку холодное полотенце. Веста ушла в свою спальню и легла. Головная боль, вместо того чтобы пройти, несколько усилилась, а на следующее утро немного поднялась температура. Так продолжалось, пока на четвертый день местный врач, доктор Эмори, не попробовал начать лечение, заподозрив, что температура вызвана брюшным тифом. В городке уже наблюдалось несколько случаев. Доктор сказал Дженни, что телосложение у Весты, вероятно, достаточно сильное, чтобы легко его перенести, но не исключены и более серьезные симптомы. У других его пациентов болезнь протекала тяжело. Не доверяя собственным умениям в столь сложной ситуации, Дженни послала в Чикаго за профессиональной сиделкой, и начался период напряженного ожидания, в котором смешались страх, любовь, надежда и храбрость.

Никогда еще в жизни, если не считать болезнь Весты у миссис Ольсен, Дженни не оказывалась в подобном положении. Теперь она была одна, зависела лишь от себя, и ей некому было выразить свои чувства, если не считать сиделки, доктора и соседей, которые приходили и предлагали помощь. В прошлые времена у нее были Лестер, Герхардт, мать, Жанетта – люди, которые много времени провели с ней рядом и могли разделить ее эмоции. Сейчас не было никого. Она не могла написать другим родственникам. Насчет того, чтобы связаться с Лестером, она сомневалась. Все равно его, скорее всего, нет в городе. В газетах писали, что они с женой собираются провести осень в Нью-Йорке. Когда после недели наблюдения за больной доктор объявил случай тяжелым, Дженни подумала, что написать все равно нужно, поскольку невозможно предсказать, что произойдет. Лестер так обожал Весту. Он, наверное, захочет об этом узнать.

Отправленное Лестеру письмо его не застало, поскольку к тому времени он уже был на пути в Вест-Индию. Дженни была вынуждена одна наблюдать за ухудшением состояния Весты, поскольку, несмотря на все внимание сочувствующих соседей, осознавших серьезность ситуации, они не могли дать ей душевного утешения, которое исходит лишь от тех, кого мы по-настоящему любим. Был период, когда Веста вроде бы начала выздоравливать, и доктор вместе с сиделкой надеялись на лучшее; потом ей снова стало хуже. Доктор Эмори сказал, что болезнь затронула сердце и почки.

Настал момент, когда потребовалось признать, что смерть неизбежна. Лицо доктора было мрачным, сиделка отказывалась говорить что-то определенное. Дженни все время была рядом, молясь единственной истинной молитвой – идущим от всего сердца страстным желанием, чтобы Веста выздоровела. Дочь за последние несколько лет стала так ей близка. Между ними протянулась прочная нить разумного сопереживания. Веста понимала свою мать. Она также начала ясно понимать, какую жизнь та прожила. Множество раз она с любовью гладила Дженни, обнимала ее шею, целовала, говорила, что та – лучшая мать на свете. Дженни же через нее научилась всеобъемлющему осознанию ответственности. Она знала теперь, что это такое – быть матерью и растить детей. Если бы Лестер не возражал и если бы она на самом деле была замужем, она была бы рада завести еще. Вышло так, что учиться пришлось лишь на примере Весты.

И еще она всегда чувствовала, что многое Весте должна – по крайней мере, обеспечить ей долгую и счастливую жизнь в виде компенсации за позорные обстоятельства рождения и раннего детства. Последние несколько лет Дженни была так счастлива видеть, что Веста становится красивой, грациозной, умной и доброй. Было совершенно ясно, что ей предстоит сделаться исключительной женщиной – а теперь она умирает. Доктор Эмори в конце концов послал в Чикаго за своим приятелем-доктором, который прибыл для консилиума. Тот оказался пожилым человеком – серьезным, сочувствующим, понимающим. Он лишь покачал головой.

– Лечение было правильным, – подтвердил он. – Похоже, ее организм недостаточно силен, чтобы справиться с нагрузкой. Некоторые организмы более чувствительны к данному заболеванию по сравнению с другими.

Доктора пришли к согласию, что если в ближайшие три дня не наметится изменений к лучшему, то конец близок.

Никто не в состоянии представить, какой груз лег на душу Дженни при этой новости, поскольку было решено, что ей лучше все знать. Она бродила вокруг с бледным лицом – переполненная чувствами, но почти без мыслей. Казалось, ее сознание находится в резонансе с меняющимся состоянием Весты. Если той становилось хоть немного лучше, она физически это чувствовала. Если наступало ухудшение, барометр ее души регистрировал этот факт. Наконец три дня миновали, и она поняла, хотя отказывалась в это верить, что близится конец.

В четырех домах от Дженни жила миссис Дэвис, добрая материнская душа лет пятидесяти, крепкая и способная к сочувствию, которая очень хорошо понимала ее переживания. С самого начала она вместе с доктором и сиделкой пыталась поддерживать душевное состояние Дженни как можно ближе к нормальному.

– Идите-ка лучше к себе в комнату и прилягте, миссис Кейн, – говорила она Дженни, застав ее глядящей с самым жалким видом на Весту или расхаживающей туда-сюда, не зная, что делать. – Я обо всем позабочусь. Сделаю ровно то, что вы бы сделали на моем месте. Благослови вас Господь, не думаете же вы, что я не знаю? Я сама семерых родила и трех из них потеряла. Вы же не думаете, будто я не понимаю?

В один из дней Дженни положила голову ей на большое теплое плечо и расплакалась. Миссис Дэвис заплакала вместе с ней.

– Я все понимаю, – сказала она. – Будет, будет, бедная вы моя. Пойдемте-ка со мной. – И она отвела ее в спальню.

Долго Дженни отсутствовать не могла. Попытавшись на какое-то мгновение забыться, она снова вернулась, ничуть не отдохнув. Наконец около полуночи, когда сиделка успела уже ее убедить, что до утра в любом случае ничего не случится, в комнате больной поднялась какая-то суматоха. Дженни на несколько минут прилегла на свою кровать в соседней комнате. Услышав шум, она встала. Пришла миссис Дэвис, сиделка сбегала за ней на первый этаж. Они обсуждали состояние Весты, стоя рядом с ней.

Дженни все поняла. Она вошла в комнату и внимательно вгляделась в дочь. Бледное, восковое лицо Весты сказало ей все. Она едва заметно дышала, глаза ее были закрыты. Дженни инстинктивно охватила руками грудь и напрягла сознание, пытаясь выдержать страшное.

– Она совсем слаба, – прошептала сиделка. Миссис Дэвис взяла Дженни за руку.

Шли минуты, в зале пробило час. Мисс Мерфри, сиделка, несколько раз подходила к столику с лекарствами, смачивая спиртом мягкую тряпочку, чтобы обтереть Весте губы. Когда пробило полвторого, слабое тело пошевелилось и глубоко вздохнуло. Дженни тут же наклонилась к ней, но миссис Дэвис ее не пустила. Подошла сиделка и сделала им знак удалиться. Дыхание остановилось.

Миссис Дэвис крепко держала Дженни.

– Будет, будет, бедная моя, – прошептала она, когда Дженни начало трясти. – Тут ничем не поможешь. Не надо плакать.

Дженни упала на колени рядом с кроватью и погладила еще теплую руку Весты.

– О нет, Веста, – взмолилась она. – Только не это.

– Будет, дорогая моя, пойдемте, – утешал ее голос миссис Дэвис. – Оставим все это в руках Господа. Разве вы не верите, что все к лучшему?

Дженни казалось, что небо обрушилось на землю. Все связи были разорваны. В кромешной тьме ее существования нигде не осталось света.