Удивительное возрождение светских и деловых амбиций Лестера Кейна наблюдали светские круги Чикаго, Цинциннати, Кливленда и других городов в течение года или двух, последовавших за расторжением отношений с Дженни. Живя с ней, он сделался довольно безразличен к определенным персонам и их занятиям, значительно от них отдалившись – и вдруг объявился снова во всеоружии происходящего из разных источников влияния, принялся заниматься то тем, то другим с видом человека, обладающего привилегиями власти, и весьма успешно проявил себя с точки зрения финансов и коммерции. Конечно, он стал старше. Нельзя не признать, что в некоторых аспектах его сознание изменилось. До встречи с Дженни он был исполнен уверенностью человека, никогда не знавшего поражений. Вырасти среди роскоши, как ему довелось; видеть светское общество лишь с приятной его стороны, что совершенно неизбежно и притом обманчиво, если речь идет о деньгах; участвовать в больших делах не потому, что ты их создал, но лишь потому, что к ним принадлежишь и они кажутся тебе естественными, как воздух, которым дышишь – все это непременно создает одну из человеческих иллюзий единодушия, способных при таких обстоятельствах затуманить самый ясный разум. Нам очень сложно знать о том, с чем мы никогда не сталкивались. Нам очень трудно почувствовать то, что мы не пережили – подобно нашему миру, который кажется столь прочным и устойчивым лишь оттого, что мы не знаем, какие силы его создали. Мир Лестера казался ему прочным, устойчивым и вполне настоящим. Лишь когда поднялась буря, когда задули враждебные ветры, когда он обнаружил себя один на один с вооруженными силами условностей, он осознал, что мог ошибаться в отношении ценности собственной личности, что его собственные желания и мнения ничего не значат перед лицом общей убежденности, будто он неправ. Дух соревновательности, олицетворенный социум, то, что немцы называют Zeitgeist, проявил себя как нечто, обладающее своей системой, а структура светского общества стала демонстрировать себя Лестеру как нечто, основанное, по вероятности, на его духовном, или во всяком случае сверхчеловеческом, аналоге. Противостоять этому он не мог. Демонстративно игнорировать его требования также не получалось. Люди того времени полагали определенную форму общественного устройства необходимой, и если он этому не подчинялся, то мог легко, как увидел сам, превратиться в отброс общества. Против него поднялись собственные отец и мать, его брат и сестры, свет, его друзья. Силы небесные, что за позыв к деятельности вызвал тот его поступок. Даже судьба, казалось, была к нему враждебна. Невезение с его предприятием в области недвижимости было из крайне редких. Почему? Это что, боги приняли в сражении сторону всего казавшегося ему несущественным в устройстве общества? Похоже на то. Так или иначе, ему пришлось прекратить, и вот он теперь – бодрый, решительный, слегка потрепанный пережитым, но все еще могучий и полный достоинств.

Хуже всего было то, что случившееся сильно его огорчало. Лестер чувствовал, что его впервые в жизни заставили сделать нечто жестокое и отвратительное. Дженни с его стороны заслуживала лучшего. Было позором отказаться от нее после всей проявленной ею верности. Она поступила куда достойней, чем он, а самое худшее, что его поступок нельзя было извинить крайней необходимостью. Он вполне мог жить на десять тысяч в год, обойдясь без нынешних миллиона с лишним. Мог также обойтись без светского общества, без удовольствий, которые всегда его манили. Мог – но не стал, и все это дополнительно осложняли мысли о другой женщине.

Так ли она хороша, как Дженни? Перед ним встал и этот вопрос. Так ли добра? Разве она не плела свои сети прямо у него перед глазами с намерением отобрать его у той, которая была ему все равно что жена? Заслуживает ли это одобрения? Разве поступила бы так по-настоящему достойная женщина? Подходит ли она ему, в конце концов? Должен ли он на ней жениться? Должен ли он жениться вообще, будучи, по сути, обязанным Дженни если и не законной, то духовной верностью? И стоит ли хоть какой-то женщине за него выходить? Эти мысли крутились у него в голове. Преследовали его. Он не мог игнорировать того факта, что поступает жестоко и некрасиво.

Изначальная материальная ошибка теперь дополнительно осложнялась ошибкой духовной. Лестер пытался исправить первую из них, совершая вторую. Получится ли это сделать так, чтобы остаться довольным самому? Окупится ли попытка – духовно и умственно? Позволит ли ему успокоиться? Он думал и думал, перенастраивая все это время свою жизнь в соответствии со старыми (или, лучше сказать, новыми) условиями, и не чувствовал себя счастливей. Вернее сказать, он чувствовал себя еще хуже – мрачней, мстительней. Он размышлял временами, что, если женится на Летти, так это для того, чтобы использовать ее состояние в качестве дубинки, которую он обрушит на головы врагов, – и ненавидел саму мысль, что женится ради этого. Он поселился в «Аудиториуме», в Цинциннати наезжал в отстраненном и агрессивном расположении духа, заседал там в совете директоров, желая лишь лучшего примирения с самим собой, большего интереса к жизни. Но собственных правил применительно к Дженни не поменял.

Среди тех, кто оказался очень рад, что Лестер реабилитировал себя в глазах общества или по крайней мере за это взялся, была и миссис Малкольм Джеральд. Вскоре после его отъезда из Гайд-парка она с интересом узнала, что он поселился в «Аудиториуме». Она тактично обождала какое-то время, прежде чем о себе напомнить, и наконец примерно через месяц осмелилась отправить ему на адрес в Гайд-парке (как если бы не знала, где он живет) записку со словами «Куда ты пропал?». К тому времени Лестер начал уже привыкать к переменам. Он говорил себе, что нуждается в подходящей по духу компании – разумеется, женской. Теперь, когда он остался один и очевидным образом восстановил свое финансовое положение, к нему стали поступать приглашения на светские мероприятия. Он завел себе японского слугу и стал появляться то там, то тут в одиночку – верный знак, что он снова холост. О прошлом ему никто не напоминал.

Получив записку миссис Джеральд, он решил, что должен ее повидать. Если разобраться, он вел себя с ней не лучшим образом. В течение нескольких месяцев, предшествующих расставанию с Дженни, он даже не приближался к ее дому. Торопиться, однако, было некуда, и Лестер обождал, пока со временем не получил по телефону приглашение к ужину. Которое он принял.

Миссис Джеральд со всем усердием развлекала компанию талантливых и влиятельных гостей. Она знала, кто сейчас выделяется среди писателей, художников, финансистов, музыкантов и светских фигур, и умела залучить их к себе. За столом сверкали истинно избранные. По нынешнему случаю здесь были пианист Альбони и скульптор Адам Рэскевидж. Был приехавший из Англии ученый, сэр Нельсон Киз, и, что забавно, мистер и миссис Берри Додж, с которыми Лестер не виделся в обществе уже несколько лет. Миссис Джеральд отвела Лестеру место по правую руку от себя, но прежде, чем сесть за стол, они успели обменяться радостным приветствием тех, кто отлично понимает друг друга и получает удовольствие, находясь вместе.

– И не стыдно вам, сэр, – сказала она ему, когда он только явился, – относиться ко мне с таким безразличием? Будешь за это наказан, несносный мальчишка.

– А что я такого сделал? – улыбнулся он. – Просто был крайне занят. Думаю, слишком много я не заслуживаю, плетей девяносто, не больше.

– Как же, девяносто плетей, – возразила она. – Так легко ты не отделаешься. Как там они поступают со злодеями в Сиаме?

– Варят в кипящем масле, если не ошибаюсь.

– Ага, вот это больше подходит. Я пыталась придумать что-нибудь ужасное.

– Ну, как придумаешь, скажи мне, – рассмеялся он и последовал дальше, чтобы миссис де Линкум, помогавшая миссис Джеральд с приемом, представила его прочим достойным незнакомцам.

Беседа, которую он затем вел с сэром Нельсоном Кизом, синьором Тито Альбони, Адамом Рэскевиджем, мистером и миссис Берри Додж, профессором политэкономии Джексоном и остальными плавно перетекала от последней попытки Борхгревинка достичь полюса к французскому ар-нуво, от стремления некоторых молодых музыкантов из Италии и Германии уйти от классических традиций к решимости Диаса национализировать мексиканские железные дороги. С интеллектуальной точки зрения Лестер был, как всегда, на высоте. Он обожал задавать вопросы – короткие, пытливые, бьющие в цель. Он мог получить информацию на важные и актуальные темы в области науки, искусства и других существенных профессий, просто с серьезным видом поинтересовавшись, что там в последнее время нового. Собеседники находили его поразительно умным. Через три минуты после знакомства сэр Нельсон Киз уже с оживлением излагал ему преобладающую в английских научных кругах теорию, в соответствии с которой Земля, бывшая в расплавленном виде идеальной сферой, с возрастом должна превратиться в холодный шестигранник, проваливаясь внутрь себя между горных хребтов, пока от нее не останутся лишь угловатые останки, которым предстоит погибнуть в возможном столкновении или упокоиться внутри Солнца.

Лестер слушал его с интересом. Новые теории природы ему нравились. Ни старые, ни новые не казались ему при этом стабильными или реальными, но все равно было любопытно.

Следующим его собеседником оказался Берри Додж, который, тепло его поприветствовав, поинтересовался:

– Ты сейчас где живешь? Мы ведь не виделись уже… с каких, собственно, пор? Миссис Додж тоже не терпится с тобой перемолвиться.

Лестер обратил внимание на перемену к себе отношения.

– Рано или поздно обязательно, – ответил он беспечно. – Я в «Аудиториуме».

– Я на днях пытался тебя найти. Ты ведь Джексона Дюбуа знаешь? Ну еще бы. Мы с ним думали податься в Канаду, поохотиться. Поедешь с нами?

– Не могу, – ответил Лестер, – сейчас сильно занят. Но попозже непременно.

Додж был настроен продолжать. Он знал, что Лестер избран директором железных дорог Цинциннати, на что ему давала право унаследованная им доля акций. Очевидно, тот снова возвращается в общество. Он рассуждал о нынешних условиях для торговли, Лестер слушал, но не забывал о холодном приеме, оказанном ему некогда этим же самым человеком. Все-таки мир – странное место. Лестер двинулся дальше, успев переговорить с миссис Дэвид Хьюстон и еще парой-тройкой гостей, когда объявили ужин.

Словесный перезвон на этом увлекательном мероприятии звучал так же, как и в любом подобном случае. Женщины были в тщательно подобранных платьях, мужчины – в деловых костюмах, все вместе являло собой великолепное и красочное зрелище. Когда беседа не требовала его участия, он изучал гостей, размышляя, не страдает ли сэр Нельсон Киз от ревматизма, ведь он такой худой и костлявый; действительно ли Адам Рэскевидж столь спокоен, судя по его взгляду, или же суетлив и возбудим, на что намекают бородка с усиками; не правда ли, что миссис Диксон Томпсон растолстела и поглупела. Вытянутая продолговатая голова Берри Доджа явно начала лысеть. Так ему и надо.

– Не думаешь заглянуть к ужину еще как-нибудь вечером? – негромко спросила его миссис Джеральд, когда на другом конце стола разгорелась оживленная беседа.

– Безусловно, – ответил он, – и постараюсь с этим не задерживаться. Серьезно, я давно уже хотел зайти. Ты ведь понимаешь, как сейчас обстоят дела?

– Понимаю. Я многое слышала. Поэтому и хочу, чтобы ты пришел. Нам нужно поговорить.

Он отправился домой после долгого застолья, во время которого обменял множество свежих банальностей на собственные полезные наблюдения. Когда при прощании он взял миссис Джеральд за руку, та жалобно попросила:

– Приходи же, Лестер. Стыдно так со мной поступать.

– Я приду, – ответил он. – Обожди. У меня куча дел.

Через десять дней он вернулся. Он чувствовал, что должен с ней поговорить, поскольку его тянуло к ней против собственной воли. После продолжительной домашней жизни с Дженни в отеле было не так уютно. Иной раз он думал, что должен отыскать себе разумного и благодарного слушателя, и где такое еще сделать, как не в этом особняке? Летти же была готова выслушать все его беды. Будь такая возможность, она немедленно упокоила бы его тяжелую голову у себя на груди. Когда он пришел, Летти распорядилась, чтобы им не мешали.

– Ну, – сказал он, когда обычное предварительное фехтование закончилось, – какие объяснения ты хотела бы от меня выслушать?

– Сжег ли ты за собой мосты? – спросила она.

– Не уверен, – серьезно ответил Лестер. – И не сказал бы, что положение дел в целом меня в данном отношении радует.

– Я так и рассудила, – сказала она. – Я знаю, каково это. И знала, каково будет тебе. Я вижу, Лестер, как ты медленно проходишь через все это мысленно. Я видела каждый твой шаг на этом пути, желая тебе примирения с собой. Такие вещи всегда нелегко даются, но, поверь, я все еще уверена, что так будет лучше. Так, как прежде, никогда не было правильно. И никогда бы не стало. Ты не можешь снова позволить себе соскользнуть на дно и жить там в своей раковине. У тебя для этого неподходящий характер, как и у меня. Тебе нужно вращаться в обществе. Ты можешь жалеть о том, как поступаешь сейчас, но, останься все как есть, ты жалел бы так же и даже больше. Той жизнью ты жить бы не смог – а сейчас ведь можешь? Иначе ты бы не согласился так жить.

– Я не знаю, Летти, честное слово. Я давно хотел прийти и повидать тебя, но не думал, что мне стоит. Внутри шла борьба – ты понимаешь, о чем я.

– Да, понимаю, – успокоила она его.

– Она все еще внутри. Я с ней не покончил. Не знаю, так ли сильно меня связывают финансовые вопросы. Буду откровенен и признаюсь – я не могу сказать, что ее люблю, но мне ее жаль, и это уже что-то.

– Но ты о ней, конечно, должным образом позаботился, – произнесла Летти скорее утвердительно, чем в виде вопроса.

– У нее есть все, что она хочет. Но у Дженни необычный характер. Ей не нужно многого. Она уехала ближе к природе и не хочет показываться на глаза. Я арендовал для нее небольшой коттедж в Сэндвуде, это городок у озера к северу отсюда, и положил для нее достаточно денег в траст, но, разумеется, она знает, что может поселиться, где захочет.

– Я прекрасно понимаю, Лестер, что она чувствует. И понимаю, что чувствуешь ты. Какое-то время она будет сильно страдать – нам всем приходится, когда мы вынуждены отказаться от того, что любим. Но мы можем с этим справиться и справляемся. Во всяком случае, можем жить дальше. Как и она. Сначала ей будет нелегко, но со временем она поймет, как обстоят дела, и не станет на тебя обижаться.

– Дженни никогда меня не упрекнет, я уверен, – ответил он. – Это я полон упреков. И еще какое-то время буду себя мучить. Проблема с моим образом мыслей в том, что я ни за что на свете не смогу ответить, скольким в своем беспокойстве обязан привычке к тому, чего я теперь лишился, и скольким – жалости. Иногда я считаю себя самым бессмысленным человеком на свете. Я слишком много думаю. Слишком много знаю.

– Бедный Лестер, – ласково произнесла она. – Кажется, я поняла. Там, где ты сейчас живешь, тебе одиноко, верно?

– Верно.

– Отчего бы тебе не провести несколько дней в Уэст-Бадене? Я туда собираюсь.

– Когда? – спросил он.

– В следующий вторник.

– Дай прикинуть, – ответил Лестер. – Не уверен, что у меня получится. – Он сверился с записной книжкой. – Я мог бы приехать на несколько дней в четверг.

– Отчего же нет? Тебе нужно чье-то общество. Мы могли бы, гуляя там, многое обсудить. Приедешь?

– Да, приеду, – согласился он.

Она подошла к нему, шелестя лавандовым домашним платьем.

– Вы сейчас, сэр, словно серьезный философ, – спокойно сказала Летти, – обдумывающий все это до последней подробности. Зачем? И вот ты всегда таким был.

– Ничего не могу поделать. Думать – в моей природе.

– Ну, в одном я уверена, – и она потянула его за ухо мягкой надушенной рукой, – если от меня хоть что-то зависит, еще одной ошибки, вызванной жалостью, ты не сделаешь. Ты будешь держаться от нее в стороне достаточно долго, чтобы дать себе шанс обдумать, чего именно ты хочешь. Ты обязан. А я, в числе прочего, хотела бы, чтобы ты взял на себя управление моими делами. Ты способен дать мне более дельные советы, чем мой адвокат.

Он встал и подошел к окну, где повернулся и мрачно на нее посмотрел.

– Знаю я, чего ты хочешь, – произнес Лестер с упрямым видом.

– Но отчего мне этого не хотеть? – воскликнула она, подходя ближе. Она смотрела ему прямо в глаза, дерзко и умоляюще. – Отчего не хотеть?

– Ты сама не понимаешь, что творишь, – проворчал он, отворачиваясь к окну, но ее магнетизм все равно действовал. Он снова обернулся. Она стояла перед ним, прекрасная, насколько может быть женщина ее возраста, артистичная, мудрая, внимательная, исполненная дружбы и любви.

– Летти, – сказал он, – тебе нельзя стремиться за меня замуж. Я этого не стою. Честное слово, не стою. Я слишком циничен. Слишком равнодушен. В конечном итоге от этого вообще не будет никакого толку.

– Для меня – будет, – с упорством произнесла она. – Я знаю, каков ты. Да мне и все равно. Я хочу быть с тобой!

Он взял ее за ладони, потом за плечи. Наконец притянул к себе и положил руки ей на талию.

– Бедная Летти. Я того не стою. Ты пожалеешь.

– Нет, не пожалею, – возразила она. – Я знаю, что делаю. Мне все равно, чего ты, по-твоему, стоишь. Я знаю, что тебе нужно – и я знаю, что нужно мне. – Она склонила голову ему на плечо. – Я хочу быть с тобой!

– Если ты станешь настаивать, боюсь, так и будет, – сказал Лестер и поцеловал ее.

– Ах! – воскликнула она, крепко его обнимая.

Стоя рядом и лаская ее, он не прекращал комментировать для себя происходящее. «Какое-то гнусное шарлатанство, – думал он. – Это не дело. Я не так должен поступать».

Но он все же держал ее в объятиях, и, когда она призывно раскрыла губы, он начал ее целовать, снова и снова.