Объяснение, к выводу о необходимости которого Лестер пришел, будь его результатом их расставание или же законное оформление доселе лишь фактических отношений, состоялось вскоре после визита мистера О'Брайена, поскольку Лестер был готов говорить с Дженни и чувствовал, что день за днем лишь упускает столь важную возможность. В день приезда О'Брайена Лестер ездил в Хегвиш, небольшой фабричный городок, куда его пригласили посмотреть на испытания нового мотора, предназначенного для лифтов – с расчетом на возможные инвестиции. Когда он на следующий день вернулся домой, собираясь рассказать Дженни о поездке, несмотря даже на свои намерения ее оставить, он был поражен переполнившим дом ощущением отчаяния, поскольку Дженни, хоть и приняла серьезное, разумное решение, была не из тех, кто легко скрывает свои чувства. Она печально размышляла над предполагаемым поступком, понимая, что уйти будет лучше всего, но не могла найти в себе смелости, чтобы сообщить ему об этом. Уйти, не сказав ему, что она думает, она тоже не могла. Он должен захотеть с ней расстаться. Она была абсолютно убеждена, что это действие – расставание – необходимо и мудро. Она и думать не могла о том, что он решится пойти ради нее на жертву подобных масштабов, даже если сам того захочет. Это было невозможно. Ей казалось поразительным, что Лестер позволил всему зайти столь опасно далеко, не сказав ей ни слова.

Когда он вошел, Дженни постаралась изобразить привычную для себя приветственную улыбку, но имитация вышла довольно бледной.

– Все хорошо? – задала она свой привычный вопрос.

– Вполне, – ответил он. – А у тебя как дела?

– И у меня так же.

Следом за ним она прошла в библиотеку, где он поворошил в камине кочергой с длинной ручкой, потом обернулся, чтобы оглядеть комнату. Было пять часов январского вечера. Дженни подошла к окну, чтобы опустить штору. Когда она вернулась, он окинул ее критическим взглядом.

– Ты вроде бы не в себе, да? – спросил он, что-то почувствовав.

– Отчего же, со мной все в порядке, – ответила она, но губы ее двигались не слишком ровно – они мелко дрожали, ошибиться он не мог.

– Думается, мне видно лучше, – заметил он, неспешно подходя к ней. – Что тебя беспокоит? Что-то случилось?

На мгновение Дженни отвернулась от него, чтобы поймать дыхание и собрать воедино чувства. Потом снова к нему повернулась.

– Кое-что, – неуверенно смогла она выговорить. – Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Я вижу, что нужно, – чуть надавил он, слегка улыбаясь, однако с чувством, что здесь кроется нечто очень серьезное. – Что именно?

Она немного помолчала, кусая губы и не понимая, как можно начать. Наконец прервала молчание:

– Вчера сюда приходил один человек – мистер О'Брайен из Цинциннати. Ты его знаешь?

– Да, знаю. Что ему было нужно?

– Он приходил, чтобы поговорить со мной о завещании твоего отца.

Она замолчала, поскольку лицо его немедленно омрачилось.

– За каким чертом ему потребовалось обсуждать с тобой отцовское завещание? – воскликнул он. – Что он тебе такого наговорил?

– Прошу тебя, Лестер, не сердись, – спокойно сказала Дженни, поскольку поняла, что если она хочет как-то продвинуться в разрешении проблемы, то обязана держать себя в руках. – Он хотел рассказать мне о жертве, которую ты готов принести, – продолжала она. – Он хотел предупредить, что осталось совсем немного времени, прежде чем ты потеряешь все, если не решишься на поступок. Разве ты не собираешься немедленно действовать? Разве ты не хочешь со мной расстаться?

– Да будь он проклят! – разъярился Лестер. – Какого черта он решил совать свой нос в мои личные дела? Меня что, нельзя оставить в покое? – Он сердито встряхнулся. – Будь они все прокляты! – добавил он. – Это все штучки Роберта. С чего бы «Найту, Китли и О'Брайену» лезть в мои дела? Как мне уже все это надоело! Кто дал ему право являться сюда и с тобой разговаривать?

Он кипел от гнева, но по его лицу это было почти незаметно, если не считать потемневшей кожи и пылающих глаз. Дженни затрепетала. Она не знала, что ей сказать.

– Ну и что именно он тебе наговорил? – мрачно воскликнул он мгновение спустя.

Дженни принялась нервно двигать вперед-назад лежащую рядом с ней на столе книгу, сильно обеспокоенная от испуга, что не сможет дальше притворяться. Ей всегда было нелегко решить, что говорить или делать. Лестер, когда сердится, такой страшный. И все равно, теперь, когда у него есть миссис Джеральд, ему будет не так тяжело уйти – а уйти он должен. Его состояние для него куда важней, чем все, что она может предложить.

– Он сказал, – продолжила она, – что если ты на мне женишься, то получишь лишь десять тысяч в год. Если не женишься и будешь дальше со мной жить, то ничего не получишь. А если оставишь меня или я тебя оставлю, у тебя будет полтора миллиона. Не думаешь ли ты, что уже пора меня оставить?

Она не собиралась задавать этот главный вопрос так быстро, но он прозвучал естественным завершением сказанного ранее. Стоило ей это произнести, как она поняла, что если Лестер действительно ее любит, то сразу же ответит: «Нет». И с чувством. Если же не любит, если готов ее отпустить, она увидит колебания, краткую, но задержку.

– Нет, не думаю, – раздраженно отозвался он, не подозревая о ее мыслях. – И не вижу необходимости куда-то спешить или кому-то в это вмешиваться. И я против того, чтобы они сюда являлись и лезли в мои личные дела.

Дженни больно ранило его безразличие, его гнев вместо любви. Для нее основным вопросом было расставание – ее с ним или его с ней. Его же в качестве предмета обсуждения и мыслей очевидным образом в первую очередь волновало недавнее вмешательство. Его взбесило, что они явились сюда и начали мутить воду, когда он еще не был готов действовать. Она надеялась, несмотря на все виденное, что, быть может, раз они так долго прожили вместе и много всего (в известном смысле) вместе пережили, он начал глубоко любить ее – что она пробудила в нем такие чувства, которые никогда не дадут совершиться настоящему расставанию, хотя, похоже, видимости расставания им не избежать. Конечно, Лестер на ней не женился, но этому столько всего мешало. Теперь же, в этот последний час, он мог бы показать всю глубину своей любви, пусть даже решив при этом, что нужно ее отпустить. Сейчас Дженни чувствовала, что (несмотря на все прожитое вместе время) его не понимает, и однако, несмотря на это чувство, знала, что понимает. Он любил ее – по-своему. Он не мог никого любить демонстративно и с энтузиазмом. Он мог любить ее достаточно, чтобы взять и оставить себе, как он и сделал, но не настолько, чтобы удерживать ее, если случится что-то более важное. Сейчас он обдумывал ее судьбу. Она же была в замешательстве – ей было больно, она истекала кровью, но впервые в жизни приняла решение. Хочет он того или нет, она не позволит ему жертвы. Она обязана уйти от него, если он сам от нее не уйдет. Цепляться за возможность остаться не стоило. Ответ мог быть лишь один. Но отчего ему не проявить свою любовь?

– Не кажется ли тебе, что действовать нужно быстро? – добавила она в надежде, что он как-то выкажет свои чувства. – Времени ведь совсем мало осталось.

– Об этом не беспокойся, – упрямо ответил он, все еще во власти гнева на Роберта, семью и О'Брайена. – Времени достаточно. Я пока не знаю, что мне делать. Однако какова наглость! Но я больше не хочу про это говорить. Ужин там еще не готов?

Его гордость была так уязвлена, что он едва ли пытался быть вежливым. Он совершенно забыл о ней и о том, что она чувствовала. Он ненавидел за случившееся Роберта. И с удовольствием свернул бы шею господам Найту, Китли и О'Брайену, поодиночке или сразу всем вместе.

Вопрос, однако, никуда не делся и в призрачной форме снова возник за ужином, когда Дженни постаралась собраться с мыслями и успокоить нервы. Свободно они разговаривать не могли из-за Весты и Жанетты, но ей все же удалось вставить слово-другое.

– Я могла бы арендовать где-нибудь небольшой домик, – негромко предложила она в какой-то момент в надежде, что его настроение переменилось. – Здесь я оставаться не хочу. Я не буду знать, что мне одной делать в таком большом доме.

– Дженни, давай ты больше не будешь про это говорить, – наставительно сказал Лестер. – У меня нет для этого настроения. Я не знаю, собираюсь ли делать что-либо подобное. И вообще не знаю, что собираюсь делать.

Визит О'Брайена привел его в такое кислое и упрямое состояние, что Дженни наконец сдалась. Веста была поражена, увидев отчима – обычно очень вежливого – в столь мрачном настроении.

Дженни теперь странным образом почувствовала, что могла бы удержать его, если захочет, поскольку он в сомнениях. Но она знала также, что не имеет права того хотеть. Это было бы нечестно по отношению к нему. И по отношению к ней нечестно тоже, некрасиво, неприлично.

– Но ты обязан это сделать, – стала упрашивать она его чуть погодя. – Я больше не буду про это говорить, но ты обязан. Поступить иначе я тебе не дам.

Впоследствии они не раз к этому возвращались – каждый, по сути, день – в своей спальне, в библиотеке, в столовой за завтраком, пусть и не всегда на словах. Дженни переживала. И выглядела соответственно своим переживаниям. Она была совершенно уверена, что нужно заставить его действовать. Он относился сейчас к ней с большей заботой, но она от этого еще более уверялась, что он должен что-то сделать. Как этого добиться, она не знала, но с тоской глядела, пытаясь заставить его принять решение. Она будет счастлива, уверяла она себя, – будет счастлива, зная, что и он будет счастлив с ее уходом. Он был хорошим человеком, совершенно замечательным во всем, кроме, может быть, своего дара любви. Он ее не любил – да и не мог, наверное, любить после всего происшедшего, как бы самоотверженно ни любила его она. Но противодействие семьи было слишком жестоким, и оно повлияло на его настроение. Это она тоже могла понять. Было заметно, как мысли в его большой, могучей голове ходят по кругу. Он был слишком приличным человеком, чтобы поступить крайне жестоко, ее оставив, слишком на самом деле участливым, чтобы резко обратиться к собственным интересам, как ему следовало, или даже к ее – но он был должен.

– Ты обязан решить, Лестер, – продолжала она повторять время от времени. – Ты должен меня отпустить. Что от этого изменится? Со мной все будет в порядке. Может, когда все это кончится, какое-то время спустя ты захочешь ко мне вернуться. Если так, то я буду тебя ждать.

– Я не готов еще рассматривать этот вопрос, – неизменно отвечал он. – Я не знаю, хочу ли тебя оставить. Деньги, конечно, важны, но деньги – это еще не все. Если нужно, я проживу на десять тысяч в год. В молодости я на такое и жил.

– Но, Лестер, сейчас у тебя куда более высокое положение, – возражала Дженни. – Теперь у тебя уже не получится. Посмотри, сколько стоит содержать один лишь этот дом. А тут полтора миллиона долларов! Я тебе даже думать не позволю о том, чтобы их потерять. Я первая от тебя уйду.

– И куда ты намерена отправиться? – с любопытством спросил он.

– Найду какое-нибудь место. Помнишь тот маленький городок, Сэндвуд, на этом берегу Кеноши, про который я как-то сказала, что он мне нравится? Я часто думала, что хотела бы там жить.

– Мне неприятно об этом думать, – в конце концов со всей откровенностью сказал он. – Мне это кажется нечестным. Условия составлены целиком против нашего союза. Наверное, мне следовало сразу на тебе жениться. Сейчас я жалею, что так не поступил. Но в любом случае все с самого начала было против нас.

Дженни проглотила комок в горле, ничего не сказав.

– И все равно, если от меня что-то зависит, этим не кончится, – заключил он. Он думал, что, когда у него будут деньги, буря рано или поздно минует, и вот тогда… Однако он ненавидел хитрости и компромиссы.

Мало-помалу к концу февраля сделалось понятным, что она посмотрит на дома в Сэндвуде и попытается что-нибудь найти. У нее будет достаточно средств, сказал он ей, будет все, что она пожелает. Может быть, спустя какое-то время он начнет заезжать иногда, чтобы повидаться, пусть это и запрещено завещанием. И в глубине души Лестер был решительно настроен поквитаться кое с кем из тех, кто навлек на него неприятности. В качестве будущей резиденции он рассматривал недавно построенный отель «Аудиториум» и решил в ближайшее время послать за мистером О'Брайеном, чтобы все обсудить. Он также хотел, в качестве личного удовлетворения, высказать О'Брайену все, что о том думает.

Все это время на задворках его сознания тенью двигалась гибкая фигурка миссис Джеральд – очаровательная, философичная, утонченная. Он не хотел придавать ей большую видимость, думать о ней в полную силу, но она постоянно присутствовала. Она также обладала миллионами и положением в обществе. Вдвоем они могли бы отплатить безразличному, холодному, опутанному условностями миру резкими, жалящими ударами властного хлыста, если бы только захотели. Думать подобным образом казалось слишком жестоко, но хотя он и полагал, что любит Дженни, жалел ее, миссис Малкольм Джеральд все время смутно присутствовала у него в мыслях в качестве той, кто может поправить его дела в обществе, и, соответственно, той, кто ему нужен. Он размышлял и размышлял. И вроде бы решил: «Пожалуй что стоит». Когда наступил февраль, Лестер был вполне готов действовать.