Лестер тщательно обдумал сложившуюся ситуацию и был бы готов действовать уже вскоре после состоявшейся беседы, если бы одно из тех обстоятельств, что иной раз вмешиваются в наши дела, замедляя и прерывая их, не явило себя в его домовладении в Гайд-парке. Здоровье Герхардта стало стремительно ухудшаться.

Какое-то время летом, пока они отсутствовали, Герхардт чувствовал себя не лучшим образом. У него пропал аппетит, и он жаловался на боли в спине – симптом, который, пусть он того и не знал, свидетельствует о неправильном функционировании поджелудочной железы, этой фабрики, производящей несколько веществ, столь важных для живота. Его пищеварительный аппарат не получал в должных пропорциях три известных нам химических соединения, которые она вырабатывает в огромных количествах, – никто не может сказать отчего. Возможно, из-за общего исхудания оказался защемлен нерв, управляющий функционированием этого органа. Так или иначе, его здоровье ухудшилось, и он слег.

В те несколько лет, которые Лестер и Дженни прожили в Гайд-парке, он был наиболее примечательным членом домохозяйства. Как уже упоминалось, он взял на себя длинный список мелких забот, а теперь их следовало препоручить кому-то другому. Сперва он протестовал, утверждая, будто в том нет потребности и он скоро встанет на ноги, но день шел за днем, ему делалось хуже и уж во всяком случае не лучше, так что Дженни решила, что есть смысл нанять кого-то присматривать за печью и выполнять поручения. Так и поступили. Герхардт был вне себя от горя и неудовольствия. Он не хотел болеть и не хотел умирать. Он лежал у себя в комнате, где за ним со всем тщанием ухаживали Жанетта и Дженни, его навещали Веста, кухарка миссис Фрисселл, конюх Генри Уидс, а иногда заглядывал и Лестер, который в основном лишь интересовался, как его самочувствие. Рядом с его кроватью было окно, откуда открывался очаровательный вид на газон и на одну из прилегающих улиц, Герхардт смотрел туда и удивлялся, что мир как-то справляется без него. Он поочередно подозревал, что Уидс не следит требуемым образом за лошадьми и упряжью, что газетчик без должного тщания доставляет прессу, что у печника взорвется котел, или будет перерасход угля, или он всех заморозит. Десятки мелких треволнений – для него, однако, вполне реальных. Он повторял, что знает, как ухаживать за домом. Он был всегда очень кропотлив в исполнении обязанностей, которые сам себе назначил, и очень переживал, что все будет сделано не так. Дженни сшила для него роскошный и величественный халат из вымоченной шерсти, крытой темно-синим шелком, и купила мягкие шерстяные шлепанцы в цвет, но он редко все это надевал. Он предпочитал лежать в постели, читать лютеранские газеты и Библию, а еще допрашивать Дженни, все ли идет как надо.

– Сходи-ка в подвал и глянь, что там делает этот парень. Тепла в доме никакого, – жаловался он. – Знаю я, что он поделывает. Сидит себе и читает, совсем забыл про огонь, а когда вспомнит, все уже потухнет. Там еще пиво рядом, только руку протяни. Нужно припасы на ключ запирать. Откуда вам знать, что это за человек. Может статься, совсем никудышный.

Дженни возражала, что в доме вполне уютно, что работник – приличный, тихий, достойного вида американец, что, если он даже выпьет глоток-другой пива, беды в том никакой. Герхардт тут же взрывался.

– Всегда у вас так, – восклицал он со всей страстью. – Вы не понимаете, что такое экономия. Если меня нет, вы все готовы пустить на самотек. Приличный человек! Откуда вам знать, какой он приличный? Огонь он поддерживает? Нет! А дорожки подметает? Если за ним не приглядывать, будет, как и все остальные, такой же никудышный. Сами все обойдите и проверьте, все ли в порядке.

– Хорошо, папа, – отвечала она, чистосердечно пытаясь его успокоить, – я так и сделаю. Пожалуйста, не волнуйся. Пиво я закрою на ключ. Принести тебе кофе и тосты?

– Нет, – сразу же вздыхал Герхардт, – желудок не примет. Не знаю, как теперь выкарабкаюсь.

Доктор Мэйкин, лучший в округе врач, весьма способный и опытный, явился по вызову Дженни и дал кое-какие несложные рекомендации – горячее молоко, тонизирующий напиток с вином, много отдыха, – но посоветовал Дженни не ожидать слишком многого.

– Сами знаете, что он уже в изрядном возрасте. И довольно слаб. Будь он лет на двадцать моложе, нам было бы чем ему помочь. Сейчас же все и так не слишком плохо. Он может еще прожить какое-то время. Может снова встать на ноги, может и не встать. Нам нужно быть готовыми ко всему. Меня не особо заботит, что со мной-то случится. Я ведь и сам немолод.

Дженни было печально думать, что отец может умереть, но ее радовало, что если это и произойдет, то в нынешних уютных обстоятельствах. По крайней мере ему будет обеспечен любой уход.

Когда он слег в первый раз, она постаралась связаться со своими братьями и сестрами. Она почти сразу написала Басу, что отец нездоров, и получила ответ, что тот очень занят и не сможет приехать, если только отцу не будет совсем плохо. Он написал также, что Джордж в Рочестере, где работает, кажется, в оптовой торговле обоями – «Шефф-Джефферсон». Она могла бы ему туда написать. Марта с мужем переехали в Бостон. Адрес у нее в небольшом пригороде под названием Бельмонт, неподалеку от центра. Уильям находился в Омахе, где работал в местной электрической компании. Вероника вышла замуж за некоего Альберта Шеридана, связанного с оптовой фармацевтической торговлей в Кливленде. «Она меня не навещает, – жаловался Бас, – но я ей сообщу». Дженни написала каждому лично. От Вероники и Марты она в конце концов получила ответы, что им очень жаль и они просят держать их в курсе. От Джорджа – что он не сможет приехать, разве что отец совсем расхворается, но хотел бы время от времени получать весточку о его здоровье. Уильям, как он впоследствии объяснял Дженни, письма вообще не получил. Ей стало ясно, как с ними обстоят дела.

Развитие болезни старика-немца в сторону окончательной развязки сильно давило на сознание Дженни, поскольку, несмотря на то что в прошлом они заметно отдалились друг от друга, с той поры они снова сильно сблизились эмоционально. Герхардт начал ясно понимать, что его блудная дочь – сама доброта, во всяком случае по отношению к нему. Она никогда с ним не ссорилась, не говорила ни слова поперек. Она внимательно следила, чтобы он был хорошо одет и накормлен, и приглядывала за ним так же, как за Вестой. Теперь, когда он заболел, она постоянно заглядывала к нему в комнату днем или по вечерам, проверить, «в порядке» ли он, не нужно ли ему чего-нибудь, понравился ли ему завтрак, обед или ужин. Она вступила в своего рода заговор с миссис Фриссел в надежде, что его аппетит удастся возбудить деликатесами, но в известном смысле плохого в этом оказалось не меньше хорошего. Его пищеварение работало не лучшим образом, и он иной раз жалел, что согласился попробовать предложенное. По мере того как он все больше слабел, Дженни стала сидеть с ним рядом и читать вслух, заниматься в его комнате шитьем, посылать к доктору, чтобы справиться, действительно ли то, что доставляет ему беспокойство, настолько плохо, как он сам думает. В конце концов как-то раз, когда она поправляла ему подушку, он взял ее руку и поцеловал. Он испытывал сильную слабость и отчаяние. Она быстро подняла на него изумленный взгляд, у нее перехватило горло. У него на глазах были слезы.

– Ты хорошая девочка, Дженни, – произнес он надтреснутым голосом. – Ты была добра ко мне. Я был груб и несправедлив, но я старик. Ты ведь простишь меня?

– Ах, папа, прошу тебя, не надо, – взмолилась она, обливаясь слезами. – Ты знаешь, что мне не за что тебя прощать. Это я во всем была неправа.

– Нет, нет, – сказал он, и она, рыдая, осела с ним рядом на колени. Он положил ей на голову свою худую желтую ладонь. – Будет, будет, – повторил он надтреснуто. – Я теперь многое понимаю, чего не понимал раньше. С возрастом мы делаемся мудрее.

Спустя какое-то время она вышла из комнаты под предлогом, что ей необходимо умыться, и снова расплакалась. Неужели он наконец ее простил? А она столько ему лгала! Она старалась уделять ему еще больше внимания, но больше было уже некуда. Теперь, сказав ей все это, он казался радостней и спокойней, и они счастливо провели вместе не один час, просто разговаривая. Один раз он сказал ей:

– Знаешь, сейчас я чувствую себя совсем мальчишкой. Если бы тело позволило, я бы отправился сейчас плясать на травке.

Дженни на едином дыхании ласково улыбнулась и всхлипнула.

– К тебе вернутся силы, папа, – сказала она. – Ты поправишься. И тогда мы поедем с тобой кататься. – Она была так рада, что смогла в последние несколько лет обеспечить ему уют.

Одним из значительных обстоятельств этого периода было то, что Лестер с пониманием отнесся к ее чувствам и дочерней верности.

– Ну, как он сегодня? – спрашивал он каждый раз, едва войдя в дом, а перед ужином обязательно заглядывал к старику справиться, как у того дела. – Неплохо выглядит, – заверял он Дженни. – Еще поживет. Волноваться не стоит.

Веста тоже проводила время с дедом, поскольку успела сильно его полюбить. Если это не слишком ему мешало, она брала с собой учебники и вслух повторяла заданное или же, оставив дверь в спальню открытой, играла для него на пианино. Лестер подарил ей красивую музыкальную шкатулку, которую она тоже иногда приносила в комнату, чтобы ему поиграть. Временами он уставал от всех и от всего, кроме Дженни, и хотел, чтобы их оставили вдвоем. В таких случаях она почти неподвижно сидела рядом с ним и шила. Ей было совершенно ясно, что конец уже близок.

Герхардт, в согласии со своей натурой, тщательно рассмотрел все подробности приближающегося конца. Он хотел, чтобы его похоронили на маленьком лютеранском кладбище в нескольких милях отсюда и чтобы церемонию вел любимый священник из его церкви.

– Пусть все будет по-простому, – говорил он. – Мой черный костюм, воскресные ботинки и черный галстук. Больше ничего не нужно. Мне достаточно.

Дженни умоляла его об этом не говорить, но он не слушал. В один из дней в четыре часа ему вдруг стало резко хуже, и в пять он умер. Дженни, понимая, что смерть близка, держала его за руки, следила за дыханием, а он раз или два открыл глаза, чтобы ей улыбнуться.

– Мне не жалко уходить, – произнес Герхардт в последний час. – Все, что мог, я сделал.

– Не надо говорить о смерти, папа, – взмолилась она.

– Уже все, – сказал он. – Ты была ко мне доброй. Ты – достойная женщина.

Больше с его уст не слетело ни слова.

Конец, который время положило этой нелегкой жизни, глубоко повлиял на Дженни. Герхардт, к которому она относилась с таким чувством и добротой, был ей не только отцом, но другом и советчиком. Теперь она видела его в истинном свете – трудолюбивого, порядочного, искреннего старого немца, который изо всех сил старался вырастить свое беспокойное потомство и вести честную жизнь. Воистину она оказалась для него самой тяжкой ношей и до самого конца так и не была с ним полностью честной. Она задумывалась над тем, видит ли он сейчас оттуда, где находится, что она лгала. И простит ли ее за это? Он ведь назвал ее достойной.

Всем детям сообщили о случившемся телеграфом. Бас телеграфировал в ответ, что едет, и прибыл на следующий день. Остальные ответили, что приехать не могут, но спросили про подробности, которые Дженни сообщила им в письмах. Призвали лютеранского священника, тот прочитал молитвы и назначил время похорон. Чтобы обеспечить все для них, наняли толстого и самодовольного погребального агента. Последовали визиты от некоторых соседей – тех, кто оставался им наиболее верными друзьями, – и на второе утро после кончины состоялась служба. Лестер сопроводил Дженни, Весту и Баса к лютеранской церквушке из красного кирпича и безмолвно просидел там всю довольно сухую церемонию. Он устало выслушал длительное описание красот и наслаждений грядущей жизни и недовольно пошевелился, когда упомянули ад. Бас заметно скучал, но был вежлив. Отец для него ничем сейчас не отличался от любого другого мужчины. Дженни лишь плакала от жалости. Перед ней была сейчас вся жизнь отца – долгие годы невзгод, дни, когда он был вынужден пилить дрова ради заработка, дни, когда он ночевал на чердаке фабрики, жалкий домишко, в котором им пришлось жить на 13-й улице, дни тяжких страданий на Лорри-стрит в Кливленде, его горе из-за нее, горе из-за миссис Герхардт, любовь к Весте и забота о ней и, наконец, последние дни.

«Он был хороший человек, – думала она. – И хотел всегда только хорошего».

Когда пропели гимн «Господь наш меч», она разрыдалась. Лестер потянул ее за рукав. Ее горе и его самого подвело к опасной черте.

– Ты должна держаться, – прошептал он. – Господи, я сам это едва выношу. Придется встать и выйти.

Дженни чуть притихла, но то, что сейчас рвались последние видимые связи между ней и отцом, было почти невозможно вытерпеть.

У могилы на кладбище Искупителя, где Лестер немедленно распорядился приобрести участок, они подождали, когда в нее опустят гроб без украшений и засыплют землей. Лестер удивленно смотрел на голые деревья, сухую коричневую траву и потревоженную ради простой могилы бурую почву прерии. Ничего примечательного в кладбищенском участке не было. Он выглядел дешевым и неприглядным, обычное место упокоения рабочего человека, но раз Герхардт того хотел, значит, так и надо. Лестер вглядывался в худое внимательное лицо Баса, прикидывая, на какую карьеру тот рассчитывает в жизни. Бас казался ему похожим на владельца табачной лавки. Он смотрел, как Веста вместе с Дженни утирают глаза, и в очередной раз сказал себе:

– В ней есть нечто.

Чувства этой женщины были столь искренни, столь глубоки.

«Настоящую женщину словами не описать», – повторил он про себя.

По дороге домой через пыльные, продуваемые ветром улицы Лестер в присутствии Баса и Весты пустился в общие рассуждения о жизни.

– Дженни принимает все так близко к сердцу, – сказал он. – Ей свойственно смотреть на вещи в черном свете. Жизнь не настолько плоха, как подсказывают ей чувства. У всех нас бывают невзгоды, всем приходится их переносить – кому-то больше, кому-то меньше. Не стоит считать, что кому-то намного лучше или намного хуже остальных. Каждому выпадает его доля бед.

– Я ничего не могу с собой поделать, – отозвалась Дженни. – Некоторых мне так жаль.

– Дженни всю жизнь была мрачновата, – вставил Бас. Он размышлял сейчас о том, что за блестящий человек этот Лестер, как они замечательно живут, как высоко взлетела Дженни. Он думал, что в ней, наверное, есть куда больше, чем ему всегда казалось. Жизнь иной раз принимает такие странные обороты. Он ведь когда-то считал Дженни безнадежной неудачницей, которая ничего не добьется.

– Нужно стараться быть крепче, чтобы принимать происходящее, не раскисая вот так, – сказал наконец Лестер.

Бас думал точно так же.

Дженни задумчиво смотрела в окно экипажа. Старый дом, большой и тихий, остался теперь без Герхардта. Подумать только, она никогда его больше не увидит, никогда. Наконец они свернули к дому и прошли в библиотеку. Взволнованная и исполненная сочувствия Жанетта подала чай. Дженни отправилась заниматься многочисленными делами. Ее занимала сейчас мысль, где окажется она сама, когда умрет.