Идти наперекор социальным условностям своего времени, бросить вызов тому, что люди считают правильным и достойным, демонстрировать миру решительный и своевольный настрой в вопросах своих желаний кажется достаточно яркой и интересной идеей, чтобы о таком задуматься, но ее очень нелегко успешно довести до логического конца. Условности, как им свойственно, столь же неумолимы в своем действии, как законы гравитации и термодинамики. Обществу как единому целому присущ дрейф, толкающий его в определенном направлении и интересующийся не отдельными личностями, но лишь общим результатом. В течение многих веков дрейф этот был направлен к развитию идеи дома и совершенствованию семьи, и, даже если во времена Лестера и Дженни эта тенденция, как и параллельные ей идеи гарема и мормонского многоженства, уже начала увядать, она все еще доминировала и готова была уничтожить любого, осмелившегося выйти наперекор. Она проявляла себя во многих неожиданных мелочах, начиная с того момента, как семью можно было считать прочно осевшей на новом месте, и не прекращала действовать всю оставшуюся ей жизнь.

Соседи продолжали судачить, даже несмотря на то, что Лестер был человеком известным, завидного положения и, очевидно, вполне мог себя защитить. Вскоре всему городу (да и всей стране) сделалось известно, что он женился неудачно или наперекор принятому в семье Кейнов, вернее сказать, известным сделался результат. Лестер, один из главных наследников, женился на служанке! Наследник многомиллионного состояния! Подумать только!

Американская публика любит сплетни насчет богатых, во всяком случае, любила в те времена. Ее чрезмерно интересовало все, связанное с обретением денег и их тратой, поскольку это чуть ли не единственный и важнейший интерес, объединяющий нацию. Некое семейство обладает миллионом долларов, или двумя, или десятью. Как они их потратят? За кого выйдут замуж их дочери? Сколько денег получат дети? В кого они влюблены? Делом газет было вести всему этому учет, особенно в воскресных выпусках, а некоторые светские издания тиражом поменьше всецело тому посвящались.

После того как Лестер дерзко прожил нынешним образом в Гайд-парке несколько лет, пусть иной раз и падая духом, то в одном, то в другом небольшом светском листке стали появляться намеки на то, что он неудачно женился, точнее, бросил тем вызов мнению семьи, что женился он на девушке темного происхождения, что переживает весьма романтический период, избегая публичности и внимания, хотя мог бы взять в жены кого-то из знаменитостей и блистать в светских кругах Чикаго. То обстоятельство, что он, может статься, и вовсе не женат, этими заметками вежливо игнорировалось, поскольку для их авторов романтический союз между богачом и бедной работницей выглядел более привлекательно. Бедным и зачастую низкооплачиваемым сотрудникам небольших изданий казалась поразительной сама подобная возможность. Такой лакомый кусочек газетные корреспонденты телеграфировали из города в город как пример истинной романтики нашего времени и нашей жизни. Небольшая светская газета под названием «Саут-сайд баджет» анонимно описала его как «сына известного и богатого каретного фабриканта из Цинциннати» и вкратце поведала известную ей часть истории. «Что до миссис… – благоразумно продолжала статья, – о ней сведений не так много, не считая того, что она некогда прислуживала в семье, хорошо знакомой светскому обществу Кливленда, а прежде, как утверждается, была работницей в Коламбусе, штат Огайо. Можно ли после столь живописной романтической истории в высшем обществе утверждать, что любви не существует?»

Лестер статью видел. Газету эту он не читал, но какая-то добрая душа позаботилась о том, чтобы отчеркнуть заметку и отправить экземпляр ему по почте. Он был сильно раздражен, поскольку сразу заподозрил, что планируется какой-то шантаж. Но что именно теперь делать, он толком не представлял. Конечно, он предпочел бы, чтобы подобные сообщения прекратились, но ему также подумалось, что, если он попытается их остановить, может выйти лишь хуже. Его беспокоило, что подумают его семья и его друзья в чикагском обществе, однако он не стал пока что ничего предпринимать в надежде, что новых статей не будет. Со временем, однако, за этой заметкой последовали другие, которых он уже не видел, и, когда он наконец созрел для действия, на них успели обратить внимание некоторые газетчики в местных журналистских кругах. Они начали выяснять, о ком идет речь. Скрытые упоминания о нем стали появляться в других небольших газетах. Наконец у редактора одного из воскресных выпусков, более предприимчивого, чем остальные, зародилась мысль сделать об этой любовной истории большую публикацию. Она казалась поразительной со многих точек зрения. Ему виделась статья на целую полосу в воскресном выпуске с кричащим заголовком наподобие «Пожертвовал миллионы ради возлюбленной служанки», фото Лестера, Дженни, дома в Гайд-парке, завода Кейна в Цинциннати, торгового зала на Мичиган-авеню и так далее. Мысль показалась ему такой замечательной, что он посоветовался со старшим редактором, который, несмотря на престиж семейства, решил, что попробовать стоит. Компания Кейна не давала рекламы ни в ежедневных, ни в воскресных выпусках. Газета была им ничего не должна. Если бы кто-то предупредил Лестера, он мог бы еще все остановить, посоветовавшись с собственным рекламным отделом, дав рекламу в газету или обратившись напрямую к издателю. Он, однако, ничего не знал и потому был не в силах предотвратить публикацию.

Одним из достойных, хотя, по сути, еще более катастрофических для Дженни и Лестера поступков воскресного редактора было то, что он тщательно проверил все факты. Местным корреспондентам в Цинциннати, Кливленде и Коламбусе приказали телеграфировать все, что в их городах известно о Дженни. У семейства Брейсбридж в Кливленде уточнили, действительно ли Дженни работала там. Из Коламбуса пришла местами искаженная история семейства Герхардт. Было обнаружено, что Дженни проживала в Норт-сайде как миссис Кейн за несколько лет до предполагаемой свадьбы, и все факты очень удачно улеглись в статью. Редактор вовсе не намеревался быть жестоким или критически настроенным, тон планировался скорее одобрительный. Все неприятные подробности, такие как предполагаемая незаконнорожденность Весты, предполагаемая аморальность того, что Лестер и Дженни живут как муж с женой, ими не являясь (газетчики так и не смогли выяснить истину или ложность утверждений о их женитьбе или ее отсутствии), предполагаемые причины, по которым семейство Лестера, что было хорошо известно, возражала против этой пары, надлежало опустить. Задумкой воскресного редактора было подать более или менее историю Ромео и Джульетты, где Лестер выглядел бы страстным, до самопожертвования влюбленным, а Дженни – бедной и красивой девушкой из рабочего класса, которую верность увлеченного ею миллионера подняла к вершинам богатства и светского общества. Все выглядело столь замечательно, что для иллюстрирования различных стадий любовной истории наняли известного газетного художника, и все вместе было оформлено по высшим стандартам желтой прессы.

Лестер так и не узнал, как газета заполучила его фото, хотя оно было попросту куплено у его семейного фотографа из Цинциннати. Дженни тоже не знала, выходя утром из ворот, чтобы отправиться в город, что ее «щелкнул» газетный репортер. На ней был нарядный прогулочный костюм, и она очаровательно выглядела, так что не придала снимку значения, решив, что в том нет ничего дурного, хотя понимай она, в чем дело, в ужасе бы отпрянула. Сфотографировали их дом, торговый зал компании и все остальное. Наконец, словно бы ниоткуда, появилась статья – очень одобрительная, усыпанная сахарными фразами, и тем не менее, несмотря на все благие намерения, за ней можно было смутно разглядеть мрачную и печальную действительность. Дженни не сразу ее увидела. Лестер вырвал этот лист из газеты, когда она случайно попалась ему на глаза. Он был ошарашен, выведен из себя, раздражен настолько, что не передать словами. «Кто мог представить, что треклятая газета так поступит с частным гражданином, спокойно занятым своим делом», – подумалось ему. Он бросился прочь из дома, чтобы не выдать своего глубокого внутреннего ужаса. Избегая населенных районов города, в первую очередь делового центра, он поехал по Коттедж-гроув-авеню в сторону открытой прерии. Под громыхание трамвая он думал о том, что сейчас на уме у его друзей – Доджа, Бернама Мура, Генри Алдрича и всей их обширной компании приличных людей. Воистину сенсация! Отчего он не занялся тогда предыдущей заметкой? Адвокат, хорошенько поработав с прессой, мог бы все остановить. Теперь уже поздно. Ущерб нанесен. Гневаться бессмысленно. Лучшее, что он мог сейчас сделать, это принять храбрый вид и ничего не говорить или попросту безразлично от всего отмахнуться, сохраняя видимость того, что женат. В одном он был уверен – дальнейшие комментарии можно будет предотвратить. Домой он вернулся уже более спокойным и внешне выглядел как обычно, хотя сгорал от желания на следующее утро отправиться в контору и связаться со своим адвокатом Уотсоном. Он не хотел ничего говорить Дженни, потому что не чувствовал себя готовым обсуждать с ней эту тему.

На следующее утро он как можно раньше поехал в контору с ощущением, что ему предстоит чрезвычайно сложная задача. Было тяжело ехать или идти, находясь в некотором смысле под прицелом множества любопытных или укоризненных взглядов. Его подчиненные обо всем знают. Тем, кто не читал статью, расскажут остальные. Все узнает и семья в Цинциннати. Там читают кое-какие чикагские издания, и кто-нибудь обязательно озаботится тем, чтобы привлечь к этому материалу внимание отца и брата, не говоря о сестрах. Он был уверен, что весь Чикаго уже в курсе. От этого он совсем упал духом.

Получив телефонное сообщение, мистер Уотсон явился по вызову. Это был крупный спокойный мужчина, чуть лысоватый, голубоглазый, довольно румяный и гладко выбритый, напоминавший своим видом некоторые из опубликованных изображений Роберта Г. Ингерсолла, знаменитого юриста-агностика. Он глядел на Лестера с улыбкой, поскольку предчувствовал, что срочный вызов был как-то связан со статьей.

– Вы видели вчерашнюю статью в… про меня, надо полагать, – начал Лестер.

– Видел, – ответил Уотсон, который этого и ожидал, но, конечно, никаким образом не подал вида.

– Нет смысла говорить, Уотсон, что я бы многое отдал ради того, чтобы она не появилась.

– Я вас прекрасно понимаю, – согласился адвокат.

– Теперь, когда коня уже угнали, остается разве что запереть конюшню. Я не хочу никаких дальнейших публикаций, если это возможно предотвратить.

– Вполне возможно, – успокоил его Уотсон. – Предоставьте это мне.

– Я в вас не сомневался, поэтому и вызвал. Жалею только, что не обратился раньше. Шесть месяцев назад в «Саут-сайд баджет» вышла небольшая заметка, которую можно было считать предупреждением, но я этого не сделал. О чем теперь искренне сожалею.

– Давайте не горевать о том, что уже в прошлом, – сказал адвокат. – Я читал статью, в ней нет никакой клеветы. Если оставить в стороне то обстоятельство, что она делает вас женатым в глазах публики, и определенные упоминания прежней бедности миссис Кейн, я считаю ее для вас весьма приятной. Вы можете принять в качестве факта одну вещь, хотя я понимаю, что для вас это мало что значит: она делает из вас кого-то наподобие народного героя в глазах рабочего класса – так называемого пролетариата.

Лестер мрачно нахмурился. Ему не нравилась идея насчет женитьбы.

– К дьяволу их всех, – отозвался он. – Меня бы вполне устроило поменьше внимания ко мне в будущем как со стороны пролетариата, так и газетчиков. Я требую от вас обязательно сделать все, что в вашей власти, чтобы это прекратить. Если только возможно, никаких больше публикаций.

– Их не будет, – уверенно подтвердил Уотсон.

Лестер поднялся.

– Удивительно устроена наша с вами треклятая страна! – воскликнул он. – У человека хоть с какими-то деньгами частной жизни не больше, чем у монумента на площади.

– Человек хоть с какими-то деньгами, – заметил Уотсон, – все равно что кот с колокольчиком на шее. Любой крысе доподлинно известно, где он находится и что делает.

Шок, который предстояло испытать Дженни, материализовался лишь несколько дней спустя, когда одна из ее соседок-подруг, не столь тактичная, как остальные, привлекла, пусть и из лучших побуждений, ее внимание к статье, упомянув, что ее видела. Сперва Дженни не очень поняла, в чем дело.

– Статья про меня! – воскликнула она.

– Про вас и мистера Кейна, – подтвердила гостья. – Про вашу любовную историю.

Дженни стремительно покраснела.

– А я ее и не видела, – пожаловалась она. – Вы уверены, что это про нас?

– Ну конечно, – рассмеялась миссис Стендаль. – Как я могла перепутать. У меня газета дома есть. Когда вернусь, я ее к вам пришлю с Мари. Вы там такая красивая на фото.

Дженни поморщилась.

– Спасибо за газету, – неуверенно сказала она.

Ее беспокоило, где они взяли ее фотографию, что написано в статье, видел ли ее Лестер, что он подумал, если увидел, отчего в таком случае ничего не сказал. Нет, он не мог ее видеть, иначе обязательно упомянул бы про это. Обычно он обо всем говорит напрямую, будь оно хорошим, плохим или нейтральным. Раз он ничего не сказал, то, вероятно, и не видел, значит, ожидал бы, что она ему расскажет – или нет? Ее до боли озадачил этот неожиданный поворот событий, и она печально крутила все в голове, пока соседская дочка наконец не принесла упомянутую газетную страницу. Публикация ее испугала – своим кратким, прямым, огромным, сразу бросающимся в глаза заголовком во весь разворот: «Миллионер влюбился в служанку», ограниченным слева фото Лестера, а справа – Дженни. Она смотрела со снимка без малейшего намерения что-то изображать, но восхищенным, любопытствующим взглядом, делавшим ее очень приятной глазу. Лестер смотрел прямо перед собой, как всегда, решительно и твердо. Имелся также подзаголовок, разъяснявший, что Лестер, отпрыск знаменитого семейства каретных фабрикантов из Цинциннати, пожертвовал своим выдающимся общественным положением и перспективами, чтобы жениться на избраннице своего сердца. Ниже были разбросаны рисунки – Лестер обращается к Дженни в особняке миссис Брейсбридж, Лестер стоит с нею рядом перед важным, традиционного вида священником, Лестер катается с ней в красивой коляске – разумеется, в одном из городских парков, Дженни стоит у окна величественного особняка (то, что это именно особняк, подчеркивалось самого роскошного вида гобеленами) и смотрит на изображенный в отдалении скромный домик рабочего. Особой попытки достичь портретного сходства с ней художник не делал, и однако рисунки отчего-то казались на нее похожими. Она была ошарашена, придавлена, поражена увиденным, поскольку не знала, как это воспримет Лестер. Она сама-то не знала, что ей чувствовать. А что должен чувствовать он, если все это уже видел, спрашивала она себя раз за разом. За себя она не сильно переживала – по сути, статья ей льстила, это ей было понятно, – но Лестер, Лестер, что чувствует он? И его семья? В собственной душе Дженни последнее время думала о его родне не самым лучшим образом, поскольку никогда их не видела, не слышала от них ни слова приветствия – напротив, лишь оскорбления от Луизы – и не могла испытывать к ним дружеских чувств, но Лестера ей было жаль. Ему-то не все равно. Он любит свою семью. Он, похоже, всегда считал, что ей принадлежит последнее слово в светских, интеллектуальных и прочих вопросах. Теперь они получили в руки еще одну дубину, чтобы обрушить на него и на нее. Не сделается ли она теперь мишенью газетчиков? Дженни попыталась не беспокоиться об этом, управлять собственными эмоциями, но, как всегда, на глаза навернулись слезы – правда, на этот раз слезы горечи поражения. Она не хотела, чтобы ее выслеживали подобным образом. Она желала лишь, чтобы ее оставили в покое. Отчего это невозможно – всего на какие-то несколько лет? Сейчас она пытается все делать правильно. Отчего общество вместо того, чтобы ей помочь, стремится ее уничтожить?