Организовать столь внезапный отъезд оказалось не так сложно, как можно было подумать. Дженни предложила рассказать матери всю правду, а отцу не говорить ничего, помимо того, что она будет сопровождать миссис Брейсбридж по ее распоряжению. Возможно, он станет задавать вопросы, но с чего ему сомневаться? Повода не будет. В этом Лестер ее убедил. Однако, прежде чем вернуться домой, она вместе с Лестером отправилась в универмаг, где обзавелась дорожным сундуком, чемоданом для одежды, дорожным костюмом и шляпкой – в выборе последней ею руководил взыскательный вкус ее возлюбленного, хотя и у самой Дженни вкус был хорош. Лестер очень гордился своей победой и хотел, чтобы Дженни выглядела как можно лучше, но осознавал, что слишком много здесь покупать не стоит.

– Когда мы приедем в Нью-Йорк, я еще кое-что вам добуду, – пообещал он. – Сами увидите, как тогда будете выглядеть.

Он распорядился, чтобы все покупки упаковали в сундук и доставили к нему в отель. Потом договорился с Дженни, что она придет туда в понедельник и переоденется в дорогу. Отъезд планировался после обеда.

Дженни была вне себя от беспокойства – ей предстояло все рассказать матери, отпроситься у миссис Брейсбридж, сделать так, чтобы никто из семьи не провожал ее к поезду, и, наконец, объявить об отъезде отцу, но в конечном итоге все прошло довольно гладко. Она также переживала из-за Весты и того, как происходящее повлияет на нее, однако после признания матери, которое из всего оказалось наиболее сложным, поняла, что это можно устроить.

Когда Дженни вернулась домой, миссис Герхардт, бывшая в кухне, встретила ее обычным заботливым приветствием:

– Ты что, много работала? Выглядишь усталой.

– Нет, – ответила она, – я не устала. Дело не в этом. Просто мне нелегко.

– А что случилось?

– Ах, мама, я должна тебе кое-что рассказать, но это так сложно. – Она замолчала, вопросительно взглянула на мать и отвела глаза в сторону.

– Да что такое случилось-то? – забеспокоилась мать. В последнее время так много всего произошло, что она только и ждала еще больших осложнений. – Ты что, своего места лишилась?

– Нет, – ответила Дженни, с усилием сохраняя свой мысленный настрой, – но я сама собираюсь от него отказаться.

– О нет! – воскликнула мать. – Но почему?

– Я еду в Нью-Йорк.

Мать вытаращила глаза.

– И давно ты это решила?

– Сегодня, – тихо ответила Дженни.

– Ты ведь это сейчас не серьезно? – Миссис Герхардт не отрывала от нее взгляда.

– Серьезно, мама. Послушай. Я должна кое-что тебе сказать. Ты знаешь, какие мы бедные. Нам уже никак не выкарабкаться. Но я встретила того, кто готов нам помочь. Он говорит, что любит меня, и хочет, чтобы в понедельник я уехала с ним в Нью-Йорк. Я решила ехать.

– Ах, Дженни! Нет, конечно! Ты ведь ничего такого не сделаешь после того, что было раньше. Подумай об отце!

– Послушай, мама, – продолжала Дженни. – Пожалуйста, дай мне сперва сказать. Я все обдумала. Так и правда будет лучше. Он хороший человек, я это знаю. У него много денег. И я думаю, что он меня любит. Он хочет, чтобы я поехала с ним, и мне лучше уехать. Когда мы вернемся, он купит для нас новый дом и поможет нам справляться. Он хочет мне помочь.

– Дженни, что ты такое говоришь! – снова воскликнула мать. – Думаешь, отец не захочет узнать, что происходит? Как ты объяснишь ему свой отъезд?

– Знаешь, мама, я долго над этим думала. – Голос Дженни звучал почти трагически. – Я знаю, как все будет. Другого выхода все равно нет. В жены меня никто никогда не возьмет, ты сама понимаешь. Пусть уж будет так. Он меня любит. Когда-нибудь он подарит мне хороший дом – он так говорит. Я тоже его люблю. Отчего мне не уехать?

– А про Весту он знает? – осторожно поинтересовалась мать.

– Нет, – виновато ответила Дженни. – Я подумала, что лучше ему об этом не говорить. Если у меня получится, постараюсь ее не впутывать.

– Боюсь, Дженни, ты сама себе яму роешь, – сказала мать. – Тебе не кажется, что рано или поздно он все равно узнает?

– Я подумала, может, пускай она останется здесь, – предложила Дженни, – пока ей не настанет возраст идти в школу. Тогда я, возможно, сумею ее куда-нибудь определить.

– Ладно, пускай остается, – сказала мать, – но не лучше ли обо всем ему рассказать прямо сейчас? Он не станет хуже к тебе относиться?

– Дело не в этом, а в ней, – сказала Дженни со страстью. – Я не хочу ее впутывать.

Мать лишь покачала головой.

– И где ты с ним познакомилась? – спросила она.

– У миссис Брейсбридж.

– Давно?

– Уже почти два месяца назад.

– И ты все это время молчала, – упрекнула ее мать.

– Я не знала, что он так сильно меня любит, – защищалась дочь.

– Отчего вы не обождете, чтобы он сам сперва к нам пришел? – спросила мать. – Так было бы куда проще. Ты ведь не сможешь уехать так, чтобы отец не узнал.

– Я думала сказать, что уезжаю с миссис Брейсбридж. Она ведь могла бы меня с собой куда-нибудь взять. Я просила, чтобы он не спешил, но он отказывается. Папа ведь не сможет возражать, если я с ней уеду.

– Нет, – задумчиво произнесла мать.

Они молча смотрели друг на дружку. Миссис Герхардт, обладавшая живым воображением, пыталась мысленно нарисовать для себя эту вторгшуюся в их жизнь примечательную личность. Он богат; он хочет забрать к себе Дженни; он хочет подарить им хороший дом. Вот это история! Настроение ее от сравнения нынешней нищеты с возможностью будущего комфорта стало меняться.

– И еще вот что он мне дал, – добавила Дженни, которая, словно обретя дар чтения мыслей, почувствовала материнский настрой. Расстегнув на шее платье, она достала двести пятьдесят долларов и вручила матери.

Та уставилась на них широко раскрытыми глазами. Перед ней было очевидное решение всех ее горестей – с пищей, одеждой, арендой, углем, всеми наследственными болезнями бедноты – в виде небольшой стопки желто-зеленых банкнот. Если в доме будет достаточно денег, Герхардту не придется переживать из-за обожженных рук; с такими средствами Джордж, Марта и Вероника будут окружены комфортом и счастливы. Дженни сможет лучше одеваться, а Веста – со временем получить образование.

– Как по-твоему, решит он когда-нибудь на тебе жениться? – спросила мать наконец.

– Не знаю, – ответила Дженни. – Может статься. Я знаю, что он меня любит.

– Ну, – проговорила мать после долгой паузы, – если ты собираешься что-то сказать отцу, то лучше прямо сейчас. Ему твой отъезд и так странным покажется.

Дженни поняла, что одержала победу. Мать сдалась под напором обстоятельств. Ей было ее жалко, но все равно она чувствовала себя легче.

– Наверно, ты ему сперва что-то скажи, – предложила она, – а я тоже потом упомяну.

Солгать для миссис Герхардт оказалось делом весьма нелегким, но она все же произнесла свою ложь с такой видимой незаинтересованностью, что у Герхардта подозрений не возникло. Сообщили и детям, и когда после всеобщего обсуждения Дженни еще раз повторила ложь своему отцу, выглядело все вполне естественно.

– И как долго тебя не будет? – задал он ей тот же вопрос, что и жене.

– Недели две или три, – ответила она.

– Хорошая должна быть поездка. Я в Нью-Йорк в тысяча восемьсот сорок четвертом приплыл. Он тогда маленький совсем был, не то что нынче.

Втайне он был доволен, что Дженни выпала такая возможность. Похоже, хозяйке она нравится.

Когда наступил понедельник, Дженни объяснила, что уезжает вместе с хозяйкой от Брейсбриджей, провожать ее не нужно. Одежду тоже предоставит миссис Брейсбридж. Она попрощалась с родителями и, выйдя пораньше, отправилась прямиком в «Дорнтон», где ее дожидался Лестер.

– Все-таки пришли, – весело поприветствовал он Дженни, когда та вошла в дамский зал.

– Да, – просто ответила она.

– Вы – моя племянница, – сказал он. – Я снял для вас номер рядом со своим. Сейчас возьму ключ, вы пойдете и переоденетесь. Когда будете готовы, я отправлю сундук на вокзал. Поезд отходит в час. После того как оденетесь, долго ждать не придется.

Она отправилась в номер одеваться, пока он пытался чем-то себя занять, почитал, покурил и наконец постучал к ней в дверь.

Она открыла ему, уже одетая в дорогу.

– Вы очаровательны, – сказал он ей.

Дженни, однако, выглядела не лучшим образом, поскольку нервничала и была расстроена. Весь долгий процесс – планирование, фальшивые россказни, постоянный контроль за тем, как она играет свою роль – успел ее вымотать. Она казалась уставшей и напуганной.

– Вы ведь не огорчаетесь, что решились? – спросил Лестер, увидев, как обстоят дела.

– Н-нет, – откликнулась она.

– Ну же, дорогая. Не нужно так себя изводить. Пока что все в порядке.

Он взял ее под руку, и они пошли по коридору. Его поразило, как ей идет даже совсем простая одежда, лучше которой у нее никогда и не было.

Когда после короткой поездки в экипаже они оказались на вокзале, он, широко шагая, отнес ее чемодан в зал ожидания. Купе было заказано заранее, так что он рассчитал время, чтобы успеть к самому поезду.

Когда они расположились в приватном купе пульмановского вагона, он чувствовал самое глубокое удовлетворение. Жизнь была окрашена в розовые тона. Дженни находилась рядом. Он добился успеха в том, что затеял. Пусть так оно всегда и будет.

Подробностей длительного пути до Нью-Йорка, ставшего завершением прошедших в замешательстве дней, оказалось достаточно, чтобы на время ввергнуть ее в отчаяние. Когда поезд отошел от вокзала и перед ними потянулись просторы полей, Дженни стала было меланхолично их разглядывать, но общее настроение пейзажа навеяло на нее глубокую печаль. Леса стояли голые, без листьев, обширные коричневые поля раскисли от зимних дождей, низенькие фермерские домики, разбросанные посреди плоской прерии, казалось, вросли в землю. Мимо пролетали городки и маленькие деревушки с коттеджами, крашенными белым, желтым и серым, их крыши почернели от дождя и инея. Дженни выглянула в окно и, увидев один такой городок, чьи предместья чем-то напоминали район, в котором они жили в Коламбусе, и где уже начали мигать первые вечерние огоньки, поднесла к глазам платочек и беззвучно заплакала.

Лестер, погруженный тем временем в письмо, не обратил внимания, однако, бросив на нее случайный взгляд и заметив платок, спросил:

– Дженни, я надеюсь, вы не плачете?

Она не ответила. Что-то в этих омытых дождем полях, низеньких домиках и задавленных бедностью матери с отцом, которых она оставила справляться без нее, так переполнило ее сердце, что оно было готово разорваться.

– Тише, тише! – воскликнул Лестер, увидев, что Дженни чуть заметно дрожит. – Так не пойдет. Вам нужно с собой справиться. Если так себя вести, ничего хорошего не выйдет.

Она так и не ответила, и глубина ее молчаливого горя наполнила его неизъяснимым сочувствием.

– Не плачьте, – продолжал он утешающим тоном. – Все будет хорошо. Я ведь вам обещал. Вам не о чем беспокоиться.

Дженни, которая не могла не прислушаться к человеку, к которому уже испытывала глубокое чувство, сделала могучее усилие, чтобы успокоиться, и стала утирать глаза.

– Не нужно так расстраиваться, – продолжал он. – Вам это не пойдет на пользу. Понимаю, что вы чувствуете, оставляя свой дом, но слезами тут не помочь. Вы ведь сами знаете, что это не навсегда. И вообще, вы уже скоро вернетесь. Вы ведь меня любите, дорогая моя, правда? Как я, неплох собой?

– Да, – проговорила она.

Он с ободрительным видом снова уселся поудобней. Дженни, в которой его последняя фраза оживила мысли об их отношениях, нынешних и будущих, принялась думать о том, что делать с Вестой, если отец узнает про их связь или наотрез откажется поддержать планы, связанные с новым домом.

«Придется все ему рассказать, – подумала она, и серьезность этого долга вызвала у нее внезапный наплыв чувств. – Если я вскорости того не сделаю, но продолжу с ним жить и он дознается сам, он меня никогда не простит. Он тогда может от меня отказаться, и куда мне идти? Дома у меня больше нет. И что тогда будет с Вестой?»

Охваченная волной ужаса от дурных предчувствий, Дженни повернулась к нему, однако обнаружила, что ее солидный и обожающий комфорт спутник втихомолку занялся чтением писем, а в его чисто выбритых розовых щеках и удобной позе совершенно не наблюдается ничего воинственного или вызывающего мысли о мстительности. Она уже отводила взгляд, когда он поднял голову.

– Ну как, смыли слезами свои грехи? – весело поинтересовался он.

Она чуть улыбнулась, распознав аллюзию. То, что в шутке заключалась определенная доля факта, придало ей определенную пикантность.

– Надеюсь, – ответила она.

– Из вас вышла бы замечательная Мария Магдалина, – игриво добавил Лестер. – Волосы подходящие, слезы – тоже.

По его довольному виду было ясно, что он втайне горд собственным юмором, и Дженни тоже улыбнулась, в основном чтобы от него не отставать.

– Нельзя так говорить, – робко запротестовала она при этом.

Он с улыбкой перевел разговор на иную тему, а она глядела в окно с утвердившимся пониманием, что нынешняя попытка не удалась. «Но нужно обязательно рассказать как можно скорее», – думала она и утешалась мыслью, что в ближайшее время должна найти в себе достаточно для этого храбрости.

С прибытием на следующий день в Нью-Йорк в голове у Лестера оформился важный вопрос – где им остановиться. Нью-Йорк – огромный город, и особой опасности наткнуться там на знакомого не было, но он решил, что рисковать все равно не стоит, и приказал вознице отвезти их в один из отелей подороже, где снял номер на несколько комнат. Здесь невелик был шанс встретиться с кем-то, кто его знает, и он, соответственно, приготовился остаться здесь на две или три недели, в течение которых приобщить Дженни к ее новой жизни и заодно решить проблемы у нее дома.

– Напишите матери прямо сегодня, – первым делом порекомендовал Лестер по прибытии, и Дженни, которая сама примерно о том думала, поспешила подчиниться. Она хотела заверить мать, что счастлива и в безопасности, а также снять с души камень сомнений относительно того, как дела дома. Если бы только удалось наладить отношения с семьей, так что отъезд не окажется напрасным, она была бы счастлива.

Атмосфера, куда она так стремительно окунулась, оказалась столь чудесной, столь яркой, что она с трудом могла поверить, будто живет в том же мире, что и прежде. Кейн не был любителем вульгарной показухи. Его воспитали в консервативной атмосфере, и он знал из инстинкта и опыта, что такое истинные утонченность и комфорт. В отношении одежды он обладал изысканным вкусом. Предметы обстановки, которыми он себя окружал, всегда отличались простотой и элегантностью. Для временных остановок он выбирал самые роскошные отели, магазины также посещал самые надежные и с наилучшей репутацией. Он с одного взгляда понимал, что нужно Дженни, и делал для нее покупки с вниманием и разборчивостью. При этом, как и впоследствии, он с радостью объяснял для нее традиции и формальности, негромко подсказывал, что ей делать и чего делать не следует. В великолепном номере вместе с Лестером, куда посыльные из магазинов доставляли сделанные покупки, где она постоянно примеряла то шляпки, то платья, то туфли, то белье, ей было совершенно некогда думать о проблемах, которые стояли перед ней еще совсем недавно. Неужели это я, вопрошала она себя, глядя в зеркале своего будуара на девичью фигурку, затянутую в голубой бархат с желтыми французскими кружевами у горла и на запястьях. Неужели это ее ноги обуты в мягкие изящные туфли десять долларов за пару, это на свои руки она сейчас натягивает замечательно подходящие к платью перчатки? Выбранные шляпки придавали ее лицу бойкое выражение, о котором она прежде не могла и мечтать. Она, Дженни Герхардт, прачкина дочь. При этой мысли к глазам подступили слезы. По крайней мере у матери сейчас всего в достатке.

Лестеру тем временем доставляло удовольствие наблюдать за тем, как он способен вылепить из Дженни достойную себя спутницу. Он очень тщательно подходил к этому вопросу, и результат даже его самого удивил. Люди в коридорах, обеденных залах, на улице, в экипажах оборачивались, чтобы получше ее разглядеть.

«Что за поразительная женщина с ним рядом!» – таков был один из самых частых комментариев.

Несмотря на перемену в статусе, Дженни не утратила способности судить о жизни или чувства перспективы и пропорции. Она смутно представляла и раньше, что подобные вещи действительно существуют. Сейчас же у нее было ощущение, будто жизнь временно предоставила ей в пользование нечто такое, что потом заберет обратно. Никакой гордости по этому поводу в ее груди не зародилось. Наблюдавший за ней Лестер это заметил.

– В своем роде вы выдающаяся женщина, – сказал он. – И еще многого добьетесь. До нынешней поры жизнь была к вам неблагосклонна.

Он задавался вопросом, как все это повлияет на его отношения с собственной семьей, если они узнают, поскольку понял, что это отнюдь не временное увлечение. Если он решит приобрести дом в Чикаго или Сент-Луисе (а такая мысль закрадывалась ему в голову), сможет ли он сохранить это в секрете? И захочет ли? Он был отчасти уверен, что и на самом деле ее любит.

Когда стало близиться время возвращения, он принялся давать ей мудрые советы.

– Вам нужно придумать способ, как представить меня своему отцу в качестве знакомого. Это облегчит дело. Наверное, я к вам зайду. Вот бы только район был поприличней. Но вашему отцу, чтобы все уладилось, нужно лишь увидеть меня разок-другой. Тогда, если вы потом скажете, что выходите за меня замуж, он ничего такого не подумает.

Она побледнела при мысли об обмане в отношении Весты, но позднее решила, что, быть может, получится убедить отца ничего пока не говорить про ребенка. Он может согласиться.

Одним из наиболее разумных советов Лестера было не выбрасывать одежду, которую она носила в Кливленде, с тем чтобы переодеться в нее, когда они вернутся.

– Об остальных вещах не беспокойтесь, – добавил он. – За ними приглядят, пока мы что-нибудь для себя не устроим.

Легкое и простое решение. Лестер был опытным стратегом.

С момента отъезда Дженни чуть ли не каждый день писала матери. В письма она вкладывала отдельные записочки, предназначенные только для ее глаз и ничьих более. В одной из них она объяснила планы Лестера нанести визит и попросила подготовить почву, сказав отцу, что она встретила человека, которому понравилась. Она упомянула о сложностях в отношении Весты, и мать сразу начала планировать кампанию, чтобы не дать мужу проговориться. Теперь все обязано быть гладко. Дженни нужно дать возможность для лучшей жизни.

Когда она приехала домой, все были очень рады. Разумеется, на работу возвращаться было нельзя, но миссис Герхардт объяснила семье, что миссис Брейсбридж предоставила Дженни несколько недель отпуска, чтобы та могла подыскать место получше, где ей больше платили бы.