В сопровождении двух агентов Грачик подъехал к дому Яркина. Улица была окраинная, темная, но большой дом сверкал огнями многочисленных окон. Возле подъезда стояла карета скорой помощи. При виде ее что-то кольнуло Грачика. Приказав одному агенту оставаться внизу, он с другим, прыгая через две ступеньки, побежал вверх по лестнице. Скоро он увидел, что предчувствие его не обмануло: дверь яркинской квартиры отворил человек в белом халате.

– Яркин? – коротко спросил Грачик,

– Отравление газом, – ответил врач.

– Жив?

Врач в сомнении покачал головой:

– Пожалуй, не откачаем.

Когда через час Грачик вошел в кабинет Кручинина, чтобы доложить о самоубийстве Яркина, первый допрос Паршина был закончен. На его месте, напротив Кручинина, теперь сидел маленький, коренастый человек с всклокоченной бородой. Она казалась особенно неопрятной из-за пронизывавшей ее обильной седины. Глаза у человека были мутные, словно с перепоя. Исподлобья глядя на Кручинина, он монотонно повторял:

– Ничего не знаю… знать ничего не знаю…

– Последний из троицы, – сказал Кручинин, указывая на своего визави, – слесарь Ивашкин… То есть, я хотел сказать, грабитель, а не слесарь.

– Знать ничего не знаю, – уныло повторил Ивашкин и почесал бороду с таким звуком, словно скреб ржавое железо.

– Ну что ж, вы не знаете – так мы знаем, – сказал Кручинин и обернулся к Грачику. – Прикажите привести Паршина.

При этих словах Ивашкин тоже поглядел на Грачика. Он решил, что его просто пугают. Но когда в дверях действительно появился Паршин, одного его взгляда на Ивашкина было достаточно, чтобы слесарь понял: да, это конец.

Он только укоризненно покачал головой и сказал, обращаясь к Паршину:

– Эх, Иван Петров…

А Паршин, не поднимая опущенной головы и не глядя на него, медленно проговорил:

– Ладно… Все так и должно было быть… Не время таким, как мы. Говори все как на духу… – И криво улыбнулся: – Для истории…

– Д-а-а… – протянул Ивашкин. – Действительно, история… А я жить хочу… Жить!

– Коли жить, так и надо было жить, как люди живут. А разве мы люди? – все так же спокойно ответил Паршин. Он не громко, но четко выговаривал каждое слово: – Повинись. Легче будет… – Он вздохнул и поднял голову. – Мне легко…

– Ну нет, брат, я жить хочу! – повторил Ивашкин, обернулся к Кручинину и решительно заявил: – Ладно, пишите. Все как на духу… На предмет снисхождения…