«Перечень Инглингов» (Ynglingatal = Yt) – это один из древнейших известных нам скальдических текстов, генеалогическая хвалебная поэма, которую норвежский скальд Тьодольв Хвинский преподнес вестфольдскому конунгу Рёгнвальду, двоюродному брату Харальда Прекрасноволосого. Поэма эта сохранилась в «Саге об Инглингах» – начальной саге «Круга Земного» (КЗ) Снорри Стурлусона. В Прологе к КЗ Снорри упоминает (иногда в неясных выражениях) различные источники, которыми он пользовался, рассказывая «о правителях, которые были в Северных странах». Но он особо выделяет фигуру Тьодольва: «Тьодольв Мудрый[13] из Хвинира был скальдом конунга Харальда Прекрасноволосого. Он сочинил песнь о конунге Рёгнвальде Достославном. Эта песнь называется Перечень Инглингов. 〈...〉 В этой песни на званы тридцать предков Рёгнвальда и рассказано о смерти и месте погребения каждого из них» (КЗ, 9)[14].

Строфы Тьодольва об обстоятельствах смерти правителей цитируются обычно в конце соответствующих глав «Саги об Инглингах» – как кульминация и как в известном смысле подтверждение истинности рассказа, содержащего мотивировку этой смерти. Тем самым Снорри создает впечатление, что «Перечень Инглингов» был для него главным источником. Метод Снорри оказал известное воздействие и на современных исследователей, нередко характеризующих «Перечень» как текст, на котором преимущественно основывался Снорри в начальной саге КЗ (ср., напр. [Vries 1967, 289; Гуревич 1972, 73; Lindow 1985, 37]).

Видимо, этим можно объяснить то обстоятельство, что со времени выхода в свет известной книги В. Окерлунда «Исследования о “Перечне Инглингов”» [Åkerlund 1939] не было написано ни одного исследования, в котором поэма Тьодольва изучалась бы в своем собственном качестве – как одно из древнейших и в высшей степени своеобразных произведений скальдической поэзии. Проявляя исключительный интерес к «Перечню Инглингов», исследователи рассматривают текст Тьодольва преимущественно под тем же углом зрения, что и Снорри, т. е. как единственный в своем роде источник сведений о доисторических скандинавских конунгах и древнейшей истории Скандинавии.

Вполне естественно, что авторы ХХ в. обнаруживают в «Перечне» (и особенно в первых восьми его строфах, посвященных мифологическим конунгам) существенно иную культурно-историческую информацию, чем Снорри. Так, Снорри, трактовавший миф с эвгемеристических позиций, чаще всего рассказывает о смерти первых Инглингов, ближайших потомков Фрейра, «с рационалистической отстраненностью историка» [Ciklamini 1975, 89] – просто как о несчастном случае (смерть Фьёльнира в чане с медом), или «заурядном» отцеубийстве (смерть Висбура, сожженного в доме), или как о результате колдовства (смерть Ванланди, затоптанного марой). Между тем начальные строфы «Перечня Инглингов» давно уже стали предметом особого внимания историков религии, которые находят в них иносказательный рассказ о ритуальной смерти «священного короля», связанной с культом плодородия[15].

В ряде других случаев исследователей интересует не столько содержание отдельных строф, сколько то применение, которое Снорри находит им в общем замысле «Саги об Инглингах» или даже всей книги. Высказывались предположения, что, строя сюжет, подводящий к смерти правителя, он иногда вводит в него персонажей с целью пролить дополнительный свет на свое историческое повествование. Так, в рассказах о смерти конунгов Ванланди и Висбура роковую роль играет колдунья Хульд (имя типичное для колдуний).

О первом из эпизодов будет сказано далее; во втором же эпизоде – убийство Висбура его сыновьями – фигура Хульд предположительно используется автором «Круга Земного» с далеко идущими намерениями. В саге рассказывается: «Они (сыновья Висбура. – О. С.) снова обратились к колдунье и просили ее сделать так, чтобы они могли убить своего отца. А колдунья Хульд сказала, что сделает не только это, но также и то, что с этих пор убийство родича будет постоянно совершаться в роду Инглингов. Они согласились» (КЗ, 18). Считается вероятным, что, по мысли Снорри, вся последующая история Инглингов – не только древних правителей, но и их потомков, исторических норвежских королей, – несет на себе печать этого зловещего пророчества. Для читателей же КЗ оно служит своего рода ориентиром и вдобавок включает историю рода Инглингов в контекст той вселенской трагедии, которую предрекла роду человеческому эддическая вёльва [Гуревич 1972, 77 сл.].

Обратимся, однако, к предыдущему эпизоду (гибель Ванланди). На сей раз проза Снорри, хотя в ней и действуют персонажи, отсутствующие у Тьодольва, едва ли не целиком выводится из стихотворного текста (строфа 3). Снорри, как может представиться, просто реконструирует сказочный сюжет по функциям, содержащимся в строфе «Перечня». Так, в строфе сказано, что конунг Ванланди пал жертвой колдовства («Ведьма волшбой / Сгубила Ванланди») и был затоптан марой («Мудрый князь / Замученный марой»). Имя Vanlandi этимологизируется как «лишенный земли»; колдовство естественно связывается со Страной Финнов, и Снорри рассказывает в соответствующей главе (XIII) о конунге Ванланди, который «много странствовал» и оказался как-то зимой в Стране Финнов, где женился на Дриве (Drífa – «вьюга»), но потом покинул ее. Дрива и подкупила колдунью Хульд, которая наслала на конунга мару.

Впрочем, нет необходимости предполагать, что Снорри сам придумал этот сюжет и связал его со злосчастной судьбой Ванланди. Как обоснованно указал З. Байшлаг, сюжет о поездке героя в страну демонов, нарушенном договоре и последовавшей за этим мести имеет широкое распространение, и более чем вероятно, что он был связан с Ванланди в устной традиции, т. е. содержался в прозе, сопровождавшей текст «Перечня Инглингов» [Beyschlag 1950, 45].

Проблема сопровождающих повествовательных текстов (Begleitberichten) занимает едва ли не центральное место в обсуждении соотношения между стихами Тьодольва и прозой Снорри. В самом деле, трудно сомневаться в том, что полные неясных намеков стихи о смерти Инглингов не могли бы жить в устной традиции без прозаического нарратива; ср. [Wessén 1964, X]. С особой остротой встает эта проблема в отношении глав «Саги об Инглингах», посвященных шведским и норвежским потомкам этого рода (строфы 10—36)[16]. О правлении шведских и норвежских Инглингов Снорри рассказывает более подробно, затрагивая и события, непосредственно не связанные с обстоятельствами их смерти. Сведения о некоторых шведских конунгах (Оттар, Адильс и Али) получают подкрепление в эпизодах древнеанглийского эпоса «Беовульф» (да. Ohthere, Ēadgils, Onela), рассказывающих о гаутско-шведских войнах. Многое говорит за то, что сведения о норвежских конунгах, причисляющих себя к Инглингам, были известны Снорри не только из устных, но и из раннеписьменных источников. Чаще всего называют в данной связи книгу Ари Торгильссона Мудрого (первая версия «Книги об исландцах», до нас не дошедшая), «Сагу о Скьёльдунгах» (она сохранилась лишь в одном отрывке и в позднем латинском пересказе)[17], а также утраченный исторический текст, на котором основывался и автор латинской «Истории Норвегии», написанной в конце XII или в начале XIII в. Таким образом, роль «Перечня Инглингов» как важнейшего исторического источника оказывается при ближайшем рассмотрении едва ли не иллюзорной. И это естественно, ведь Тьодольв рассказывает только о смерти Инглингов, а не о их деяниях[18].

Историки древнескандинавской поэзии, со своей стороны, видят в «Перечне Инглингов» вторичный, а часто и поэтически малоискусный текст. Л. М. Холландер писал о нем в своем издании скальдов 1947 г.: «“Перечень Инглингов” – генеалогическая поэма по преимуществу; текст этот представляет очень большую историческую ценность, но его поэтическая ценность незначительна» [Hollander 1947, 38]. В конце XIX – начале XX в. широко обсуждался вопрос подлинности «Перечня». Выдающийся знаток древнескандинавской поэзии Густав Неккель видел в «Перечне» не что иное, как позднюю подделку – сочинение ученого, но малодаровитого скальда XII в., для которого смерть древних конунгов – это не трагическая кульминация жизни, а скучная череда одних и тех же (по большей части низменных) подробностей, облеченных в некстати вычурные выражения [Neckel 1908, 393]. Впрочем, и ученость этого скальда так же ставилась Неккелем под сомнение, хотя бы потому, что он отправлял короля, затоптанного марой, к Одину (строфа 3), а короля, павшего во время боевого похода, – во владения Хель (строфа 31).

Доводы Неккеля и других сторонников поздней датировки песни были убедительно оспорены В. Окерлундом [Åkerlund 1939, 7 ff.], и авторство Тьодольва ныне редко подвергается сомнению. Считается вполне возможным, что насквозь регламентированный стих «Перечня» (квидухатт) и его замысловатый словарь могли развиться уже в древнейшей скальдической поэзии. Один из аргументов в пользу ранней датировки «Перечня» – примечательное сходство между рядом строк, посвященных конунгу Олаву (строки эти принадлежат к двум разным строфам), и стихотворным отрывком, включенным в руническую надпись на Рёкском камне (IX в., Швеция)[19]:

«Перечень Инглингов»

Олав правил некогда обширными землями в Вестмаре. Ныне лежит отважный вождь в Гейрстадире под курганом.

Рёкский камень

Ехал Тьодрик отважный, вождь мореходов берегом Хрейдморя. Ныне сидит в боевом снаряжении на своем коне под прикрытием щита князь Мэрингов.

Однако признание ранней датировки «Перечня» не сняло вопроса о его вторичности. Напротив, авторство Тьодольва лишь укрепило исследователей в убеждении, что «Перечень» – это результат скальдической переработки более безыскусных генеалогических текстов, например таких, как тулы. «Отвлекаясь от формы и ограничившись исключительно содержанием песни, мы можем считать несомненным, что она восходит к архаической традиции. 〈...〉 Основные признаки этих традиционных текстов в общем поддаются реконструкции: они содержали имена почитаемых предков, обстоятельства их смерти и упоминание места их погребения. Для хранения в памяти такого материала более всего подходила форма тулы» [Vries I, 133][20]. Все, казалось бы, подталкивает к предположению, что Тьодольв переработал эти первичные тексты, т. е. вложил их в вычурную раму скальдического языка специально ради того, чтобы преподнести свою хвалебную поэму Рёгнвальду.

Мы оставляем здесь без рассмотрения иные теории, в частности, связывающие жанр «Перечня Инглингов» с ирландским влиянием. К данной точке зрения склонялся Андреас Хойслер.

Но именно Хойслер оценил «Перечень» не только как источник культурно-исторической информации о давнем прошлом и не как скальдическую переработку утраченного оригинала, а как «оригинал», заслуживающий рассмотрения в своем собственном качестве, т. е. с позиций исторической поэтики. Слова Хойслера из его «Древнегерманской поэзии» остаются, как представляется, наиболее проницательной характеристикой «Перечня» как поэтического текста: «Почти 40 кеннингов, по большей части мифологических, приоткрывают жреческий и провидческий план языка: “высокогрудый Слейпнир (конь Одина) пеньки” = высокая виселица, “он ушел к дочери брата Бюлейста” = он умер. И напротив, временная точечность отдельных эпизодов сообщают тексту тонкость стальной пружины, столь непохожую на массивность обычной хвалебной поэзии. Тьодольв, истинный мастер формы, последователен и убедителен в своих поэтических приемах, и благодаря этому его песнь производит очень определенное и сильное впечатление» [Heusler 1957, 94].

Эти слова и определили в значительной степени направление предлагаемой работы. Подходя к «Перечню Инглингов» с позиций исторической поэтики, мы прежде всего позволим себе усомниться в правомерности закрепившейся за ним характеристики как «хвалебной генеалогической поэмы». Характеристика эта, как представляется, приписывает «Перечню» ту информацию, которая в нем отсутствует, и вместе с тем создает преграду для понимания заложенного в нем смысла.

Так, «Перечень Инглингов» трудно назвать в собственном смысле генеалогической поэмой. В самом деле, в нем отсутствуют какие-либо указания на ближайшие родственные связи и наследственные права конунгов. Слова со значением «отец» и «сын» не употребляются в нем (если не считать перифразы 22.3. bragnings burr «сын князя», т. е. князь). При этом правители неоднократно обозначаются как потомки божественных предков: 11.11. Freys afspring «отпрыски Фрейра» (об Альреке и Эйрике; они называются в той же строфе и «родичами Дага» – 11.1. Dags fríendr); 21.7. Freys áttungr (об Адильсе). Конунг Домар обозначается как 6.1. Fjǫlnis niðr «потомок Фрейра» (Фьольнир – сын Фрейра). Нуждается в комментарии обозначение конунга Эгиля как «потомка Тюра (?)»: 17.3. Týs áttungr. Представляется наиболее вероятным, что týr в данной строке – это не имя аса (прямого отношения к Инглингам не имеющего), а апеллятив со значением «бог». Если это верно, то перед нами одно из двух засвидетельствованных употреблений данного апеллятива как отдельного слова в единственном числе. В обычном случае апеллятив týr употребляется только в форме множественного числа – tívar «боги» (напр., Þrk. 5.6. ok um þat réðu / ríkir tívar «и о том рядили могучие боги») либо как субстантивный эпитет в двучленных именах Одина (напр., Sigtýr, Farmatýr; см. [Смирницкая 1994, 401 сл.]). Может быть, не случайно, что другой (и не вызывающий сомнений) пример обнаруживается у того же Тьодольва Хвинского – в его щитовой драпе «Хаустлёнг» (Skj 15.6.8), где апеллятив týr относится к Локи.

Напрашивается предположение, что указания на ближайшие родственные связи правителей и наследственность их власти содержались в «сопровождающей прозе». Без подобных указаний, разумеется, не обходится «Сага об Инглингах»; ср. начальные фразы глав XII—XIV: «Свейгдир стал править после своего отца», «Ванланди, сын Свейгдира, правил после него и владел богатством Уппсалы», «Висбур наследовал своему отцу Ванланди» (КЗ, 17—18). Но симптоматичная черта «Перечня Инглингов» состоит как раз в том, что составляющие его эпизоды целиком автономны и не слагаются в генеалогическую цепь, направленную из прошлого к настоящему. То, что прошлое представляется в «Перечне» как не имеющее глубины «время предков», с несомненностью следует из значения временны́х наречий, встречающихся в его строфах. Подобно тому как время мифологических, а иногда и героических песней обозначается в «Эдде» как начальное («раннее») – ср. формулу ár var alda в «Прорицании вёльвы» (3.1) и в «Первой Песни о Хельги Убийце Хундинга» (1.1), – время Инглингов обозначается как «давнее». Весьма примечательно, что синонимические наречия с этим значением (fyrr, endr, fyr lǫngu) встречаются как в строфе 5 о мифологическом конунге Домальди, так и в строфе 14 – о свейском конунге Ёрунде; и, наконец, в одной из последних строф перечня (33) – о норвежском конунге Гудрёде. Гудрёд приходился дедом вестфольдскому конунгу Рёгнвальду (которому Тьодольв преподнес свою песнь), а значит и Харальду Прекрасноволосому, двоюродному брату Рёгнвальда. Дату смерти Гудрёда относят к 821 г., т. е. правление его было еще на памяти современников Тьодольва. Сопровождающая проза, выстраивающая правление Инглингов в линейную временную последовательность, должна была бы неминуемо прийти в столкновение со стихотворным текстом, дистанцирующим «время предков» от на стоящего. Все это, как кажется, ведет к предположению, что «Перечень» сохранялся в устной традиции как самостоятельный текст. Это, разумеется, не исключает важности для понимания «Перечня» (и, в частности, таких встречающихся в нем выражений, как bani Guðlaugs «убийца Гудлауга», Ála dolgr «враг Али») тех или иных фоновых знаний об Инглингах, главных событиях их правления и также преемственности их власти; ср. [Beyschlag 1950, 32].

Но «Перечень Инглингов» трудно назвать и хвалебной песнью (если отвлечься от славословий, расточаемых Рёгнвальду в ее последней строфе). Нельзя все же не согласиться с мнением Г. Неккеля, что поэт на удивление мало делает для того, чтобы как-то приукрасить смерть предков того конунга, которому он преподносит свои стихи [Neckel 1908, 394]. Допустим, что истинным содержанием строф о мифологических Инглингах была ритуальная смерть (и Рёгнвальд был осведомлен об этом) и их не следует понимать в прямом смысле (упал в чан с медом, был затоптан марой, сожжен заживо сыновьями и т. д.). Но логично ожидать (если считать «Перечень» хвалебной песнью), что смерть по крайней мере норвежских конунгов могла бы быть преподнесена в более возвышенном духе. Между тем и смерть норвежских Инглингов весьма далека от героической: конунги Хальвдан и Олав (отец Рёгнвальда) умерли своей смертью, Эйстейн был убит корабельной реей, а Гудрёд – рабом его жены.

Песнь вообще скупа на величальные эпитеты (такие, как dáðgjarn «жадный на подвиги», frægðar fúss «стремящийся к славе») и на сложные поэтические обозначения князя. Большинство сложных обозначений – это композиты, построенные по продуктивным моделям (с nomina agentis в качестве основы) и принадлежащие к простейшему типу кеннингов: 3.11. menglǫtuðr (к men «гривна» и glata «ломать»), 13.3. val sœfendr (о братьях, убивших друг друга; к valr «павшие в битве» и sœfа «усыплять, убивать»), 20.7. vígfrǫmuðr (к vígr «битва» и fremja «совершать, направлять» (ср. ниже, с. 126). В одном случае композит развертывается в многочленный кеннинг с внедренным в его структуру эпитетом: 8.7. (val teins) spakfrǫmuðr (где valteinn – это «копье», а spak – «мудрый»). Но этот случай остается единичным. Напротив, мы находим немало примеров, когда двучленные композиты, во всем аналогичные вышеприведенным, относятся не к правителю, а к его воинам: 5.3. sverðberendr (к sverð «меч» и bera «нести»), sigrhafendr (к sigr «битва» и hafa «иметь») и др.

Заметим предварительно, что обозначения правителя типа «вершитель битвы» прикреплены к тем же строкам строфы (3, 7 в восьмистрочных строфах и 3, 7, 11 – в двенадцатистрочных; см. о структуре строфы ниже), что и обозначения типа «потомок Фрейра».

Кажется возможным предположить, что функция «Перечня Инглингов» состоит не в перечислении правителей (по типу тулы, но с многочисленными скальдическими «украшениями» [Vries. I, 133]) и не в героизации их смерти, а в сакрализации смерти. Говоря о сакрализации смерти в стихах Тьодольва, мы имеем в виду, как это следует из сказанного, не предполагаемую ритуальную подоплеку некоторых из них (реконструируемую специалистами в области мифологии и истории религии), а исключительно функцию песни как про изведения словесного искусства. Иначе говоря, речь идет не о реальных фактах культовой практики, которые, возможно, скрываются за текстом «Перечня», а о сакральности смерти правителя, выражаемой средствами поэтического языка. Сакральность смерти правителя из рода Инглингов в такой же степени не определяется его личными заслугами, как и его погребение в кургане. Тьодольв и сооружает такое словесное надгробие, с величайшим мастерством используя (а может быть, и создавая) необходимый для этого инструментарий. Конкретные обстоятельства смерти имеют значение прежде всего как опознавательный знак правителя, его индивидуальная эмблема.

Важнейший инструмент Тьодольва – это его стих, известный в скандинавской филологии как квидухатт. Однако между «свободным» квидухаттом Эгиля и «твердым» квидухаттом Тьодольва даже на слух больше различий, чем сходства, и историческое отношение этих форм остается неясным. Поэтому, описывая далее стих Тьодольва, мы ставим во главу угла прежде всего определение его места среди других, одноименных (т. е. также обозначаемых как «квидухатт») и иных стихотворных форм.