Представьте себе подмосковную осень, в ласковых объятиях коей бредут два приятеля с парой банок пива, рассуждая о китайской поэзии…

«Э, нет, загнул ты, брат, – возразит обескураженный читатель, – где ты в подмосковной осени найдёшь чудиков, рассуждающих о китайской поэзии?»

А вот и да, – продолжу я гнуть свою странную линию. – Такое вполне могло бы произойти, скажем, в Денисихе, что в получасе езды от Рузы. Это же дачный посёлок кинематографистов, и на его тропках вполне могут сойтись те, кто, глядя на грустное, когда-то урожайное, а сейчас заброшенное поле, и вовсе уничтоженное ядовитым борщевиком, станет беседовать не только о фильмах, а о культуре в целом и поэзии как важнейшей её части и даже о китайской, неотвратимо вливающейся в мировую культуру.

«Ну, с них станется, – соглашается читатель, – но они же тогда не рассуждают, а размышляют. Или даже философствуют. Подними планку, друг».

Итак, закройте глаза и представьте себе подмосковную осень, внемлющую размышлениям о китайской поэзии. Но планку оставим на доступном уровне.

– Знаешь, – сказал один собеседник (ОС), – я тут книжку приобрёл. Название привлекло: «Я – птица». Романтично-чеховское.

– Знаком с этой книгой. Но надо заметить, что сама китайская поэтесса – птичка с подрезанными крыльями. Ли Цинчжао, – уточнил другой собеседник (ДС). – А стихи-то пришлись?

ОС: Что-то в них есть. Звучат певуче.

ДС: Важная оценка. Ведь китайский язык тонален, и поэт, составляя ту или иную фразу, взывает к чувствам не столько словами, сколько мелодией. Это и обязан помнить переводчик и в той или иной степени воспроизводить – по мере своих и языковых возможностей.

ОС: Юморист (ухмыляется). – Ты и в самом деле хочешь мне внушить, что я читал стихи самой Ли Цинчжао?

ДС: Согласен. В переводе Маршака мы читаем не аутентичного Шекспира, а такого, каким его увидел, услышал, узнал переводчик. Да ведь и любой читатель в любом оригинале, даже на родном языке, никогда не познает его абсолютную суть, а только тот локальный аспект, какой покажется ему близким, будет созвучен.

ОС: Назовём это модным нынче словом «метавселенная». Переводчик с такой степенью адекватности транслирует чувства и образы автора, с какой сумеет погрузиться в пространство его восприятия мира. Но ты не согласен с тем, что для нас Шекспир – это одно, а Ли Цинчжао – совсем, совсем другое? Китайская цивилизация, как заметил один размышляющий человек, это цивилизация инопланетян, временно задержавшихся на Земле. Кто их сумеет понять?

ДС: А вот смотри, однако. У поэта рубежа VIII–IX веков есть такое четверостишие «Издревле грусть нам навевала осень, / Я ж предпочту осенний день весне, / Когда журавль летит сквозь тучи в просинь / И вспархивает стих к голубизне». Тебе это ничего не напоминает?

ОС: Ну, конечно, – «Теперь моя пора: я не люблю весны».

ДС: И ещё более близкое – «Унылая пора! очей очарованье! / Приятна мне твоя прощальная краса – / Люблю я пышное природы увяданье, / В багрец и в золото одетые леса, / В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса». А ведь между ними тысяча лет. А ты говоришь – инопланетяне.

ОС: Ты прав, есть какое-то глубинное сопряжение. При всём внешнем различии.

ДС: Вот в эти глубины и должен нырять переводчик. Причём без всякого акваланга. Просто задерживая дыхание от восторга. И чем глубже, тем пленительней открываются ландшафты. Разным переводчикам доступны разные глубины и разные ландшафты.

ОС: Ну, не совсем, наверное, разные.

ДС: Да, конечно, попервоначалу ландшафт скрыт в тумане, и с погружением – тут лучше сказать «вхождением» – он начинает рассеиваться, всё больше и больше.

ОС: А где же критерий?

ДС: Нигде, нет его. Есть интуиция, две интуиции – у переводчика и у читателя. Когда они сойдутся, возродится оригинал. Этой точки схождения оригинал может ждать тысячу лет, две тысячи, а порой и не дождаться. Так и остаются поэты забытыми миром. Но они существуют, архивированные временем. И ждут, надеясь. Как писал поэт рубежа VIII–IX веков Ли Хэ: «Но в буре прошлой ночи – на разрыв нутра – / Нежданно дивный дух явился книгочею, / Строкою Бао из могильного бугра / Напомнив: бренна плоть, а стих в веках не тлеет».

ОС: Слушай, а это не так уж и плохо. Звучит. Напевно.

ДС: Ну, это одна из моих задач как переводчика – сделать русский стих лёгким, напевным. Я не в силах передать тональную систему китайского языка, языковые структуры совершенно разные, но я обязан помнить сам факт существования мелодичности в оригинале и постараться найти какой-то адекват. Для себя я выдвинул принцип: слова вторичны, какими-то нужно жертвовать, убирая вовсе или подбирая что-то из той же сферы, близкое по смыслу, а напевность стиха, созвучие оригинальным интонациям – ведущий стержень. Важно разбудить энергетику, затаившуюся в стихотворении где-то между словами и эмоциями.

ОС: Чем же ты сейчас занимаешься?

ДС: Да вот для одного московского издательства делаю сборник VII–X веков.

ОС: Почему именно этот период?

ДС: В китайской классификации стихи этого периода называются Танской поэзией, поэзией эпохи Тан (то есть царствовавшей тогда династии Тан) и характеризуются как «золотой век». Это неоспоримая вершина китайской поэзии. Этот период объединён ведущей формой стихосложения – так называемые ши. Кратко их суть можно охарактеризовать как нормативный стих, подчинённый формальным правилам поэтической структуры. Две основные формы: катрен из четырёх строк и уставной стих из восьми. Строки могут быть пятисловные или семисловные (то есть по пять или семь иероглифов в строке), но внутри стихотворения строки должны быть единообразными. В рамках Танской поэзии встречаются и другие структуры, но ведущим трендом является именно ши. Потому-то он и главенствует в моём сборнике. Я думаю, что истинное лицо поэзии – это лирика, короткие стихи, выплеск душевной энергии, личностность. Длинные стихи чаще всего слишком повествовательны, часто уходят в избыточную социологичность, в них ослабевает энергетика, заглушаемая фабульными звеньями.

ОС: А как ты составлял сборник?

ДС: У меня было три компаса. Первый – рейтинг китайских литературоведов (классические сборники «100 стихотворений», «300 стихотворений» Танской поэзии; зафиксированные в истории литературы группы близких друг другу поэтов, например, «Трое Ли» – Ли Бо, Ли Хэ, Ли Шанъинь). Второй – наличие либо отсутствие русских переводов (то есть недостаточное знакомство русского читателя с каким-то поэтом предоставляло ему приоритет для включения в сборник). Третий – предпочтения самого переводчика («что хочу, то и ворочу», то есть личные симпатии довлеют над чужими, называй это, как хочешь, – зов сердца, любовь, интуиция; так же, кстати, поступает один из наиболее серьезных переводчиков китайской поэзии на английский язык Сун Дэли, выпускник Нанькайского университета, давно уже живущий в США).

ОС: Насколько же он представителен, твой сборник? Помню, как-то проглядывал я толстущую книгу «Поэзия эпохи Тан». Она был выпущена в «Библиотеке китайской литературы» в 1987 году. Были там очень неплохие стихи в переводах, помню Гитовича, Черкасского, Ахматову.

ДС: Ахматова – великий поэт, и от её собственной лирики невозможно оторваться. Но, понимаешь, переводы – в целом, не только китайские – не стали для неё родными, и я согласен с Дмитрием Быковым, считающим, что она делала их добротно, профессионально, но холодно, без вдохновения.

ОС: Её гений даже «холодную добротность» обращал в высокое мастерство. Хотя за душу и не брал.

ДС: С китайской поэзией работали две категории переводчиков – китаисты и поэты. Китаистам, за некоторыми исключениями, поэзия как таковая была чужда, хотя они стремились всякий раз продекламировать известную фразу академика Алексеева, патриарха российского китаеведения, о том, что стихотворение в переводе должно остаться стихотворением. Но, понимая написанный текст поэтического оригинала, они оставались его, текста, рабами, цепляясь за слова, превращая их в непререкаемую догму. И вот вам результат: «Старый заяц и грустная жаба / тоскуют на бледном небе. / Облачные дворцы опустили / косые лунные стены. / Яшмовое колесо прокатилось / по травам в росистом блеске. / Фениксовые подвески бессмертья / цветут на коричной ветке». Это перевод, срубленный китаистом. У кого повернётся язык назвать его стихотворением? И на категорию подстрочника не тянет. Механистичность Гугла!

ОС: К поэтам ты столь же суров?

ДС: У тех есть смягчающее обстоятельство – они работали по подстрочникам. Энергетика поэтического перевода не может не зависеть от энергетики подстрочника, от того, присутствуют ли там эмоции или только бесстрастные слова. Гнёт написанного текста – катастрофа переводов китайской поэзии (и не только на русский). Ведь оригиналы такие короткие, нередко просто назывные – типа блоковского «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека». Но в таком стиле перевести стихотворение целиком невозможно, потому что нельзя забывать о нашем читателе, который жаждет глаголов. Для китайского читателя мир стихотворения не замкнут в написанном тексте, и слова – лишь триггеры, откидывающие занавес, раскрывающие картины по огромному количеству мифологических, исторических, культурных, просто привычных ассоциаций, которых у русского читателя нет в силу иного культурного пространства. Русскому читателю нужны свои ассоциации, способные привести его в мир, аналогичный миру китайского оригинала.

ОС: Что-то мудрёное. Не пояснишь ли примером?

ДС: Вот у Мэн Цзяо (рубеж VIII–IX веков) есть известное стихотворение о матери, шьющей одежду для уезжающего сына. Оно начинается со слов «любящая мать». В английских переводах “fond-hearted mother; good mother; loving mother; kind mother”, в русских – «родная мать; у матери нежной; у любящей мамы». Но ракурс-то – взгляд сына. И как же он может назвать любящую его мать?

ОС: Мамочка. Мамуля.

ДС: Конечно. И сразу возникает интонация, стихотворение приближается к тебе.

ОС: А вот что ещё. Ты говорил о стихах в четыре и восемь строк. Но я в том сборнике таких не увидел.

ДС: Ты зорок, как орёл! Узрел ещё одну беду русских переводов, объективно вытекающую из той же догматизации текста, – утрату лаконизма, одного из важнейших художественных средств китайской классической поэзии. На заре отечественного китаеведения было с грустью констатировано, что для передачи короткой строки китайского стихотворения одной русской строки с её длинными лексемами недостаточно. И вместо того чтобы искать подходящий инструментарий, была введена комфортная норма «люкс-перевода»: из одной китайской – две русские. Порой возникал курьёз: переводчику приходилось добавлять слова, отсутствовавшие в оригинале, чтобы заполнить ритмические пустоты. Вот тебе пример из совсем неплохого поэта Александра Гитовича: «У самой моей постели / Легла от луны дорожка, / А может быть, это иней, / Я сам хорошо не знаю». В оригинале Ли Бо дважды по пять слов: «постель-перед(=у) – ясный-луна-свет(=луч) – кажется-это-земля(=пол) – на-иней», то-есть: «луч ясной луны у постели, это кажется инеем на полу». А ведь если самого себя подредактировать, подыскать слова покороче (например, ложе вместо постели, пятно вместо дорожки), то вполне возможно сделать стих упругим, наполненным и две китайских строки передать двумя русскими. Кстати, неплохо бы в переводе порой употреблять архаичные слова, как в оригинале: вполне современное прочтение, но за каким-нибудь словом приходится лезть в словарь даже носителю языка, не говоря об иностранце.

ОС: Ну, ладно, ты всё рассуждаешь только о переводе…

ДС: Да ведь душа болит! По многу раз опять и опять просматриваешь, кажется, уже готовый перевод, правишь, шлифуешь – в сторону краткости и напевности.

ОС: А что ты скажешь о самой Танской поэзии?

ДС: Это было время когда поэты нашли «золотое сечение», золотую середину между «я» и «мир». Социальность их не покинула, но осознание себя окрепло, индивидуализировалось. Возникли конфликты между «служением» и личным счастьем, между земным бытиём и отшельническим отрешением, погружением в «ничто». Главным в стихотворении стала душа, потаенное, невидимое, но существующее. До неё не дотронешься, но её можно почувствовать – не только (и не столько) в пластах стихотворения, сколько откликом в собственной душе читателя. Важно не то, что поэт написал, а то, что он пробудил в чувствах воспринимающего, который должен не столько разумом «познать», сколько сердцем «ощутить» сотворённое поэтом. Образ во всей его завершённости – продукт вдохновения не одного только поэта, но поэта вместе с читателем, лишь в созвучии которых он и обретает свой конечный и абсолютный вид. Важно ещё и другое: форма не давила как догма, и не только великие, но и просто крупные поэты решительно выходили за её пределы. Танская поэзия была живым организмом, и потому-то в собственных глубинах породила, ну, если не могильщика (жанр ши жив по сю пору), то могучего конкурента – песенный жанр цы, который в последующую эпоху Сун вытеснил «ши» на второй план. Новая поэтическая форма цы отразила стремление поэтов к земной популярности, тогда как танские поэты искали своё место не столько локально, на Земле, сколько в мироздании в целом, в космосе. Кстати, представительный сборник произведений в жанре цы («Гармония слов») вышел в прошлом году в издательстве «Шанс».

ОС: Мы что-нибудь новенькое узнаем из твоего сборника Танской поэзии?

ДС: Могу утверждать, что там всё будет новенькое. Даже те мои прежние переводы, что уже публиковались, доредактированы, дошлифованы. Жажда улучшения – природное качество человека, порой реализуемое даже себе во вред, хотя мы замечаем это тогда, когда оплошность уже архивирована для истории.

ОС: Но процесс развития вносит не только соматические, но и ментальные изменения, так что простим твоё непостоянство, ведь не всегда оно губительно.

ДС: Не скажу, что в сборнике есть широкомасштабные откровения. Полторы сотни стихотворений сорока поэтов – не пространство для конструктивных открытий в огромном массиве Танской поэзии, состоящем – только в сохранившейся и известной нам части – из 49 тысяч стихотворений более чем 2 тысяч 200 поэтов. Но вот, скажем, Ван Бо, поэт VII века – а это полстолетия до великого Ли Бо. На русском почти ничего нет, а поэт выдающийся, с трагическим сбоем судьбы (морская стихия поглотила его в 26 лет). Или мистичный и нестандартный Ли Хэ (рубеж VIII–IX веков), чей путь оборвался в том же возрасте, а китайская классификация в своём метафорическом восприятии ставит его, «Дьявола поэзии», в престижную группу «Трех Ли» – рядом с такими гигантами, как Ли Бо и Ли Шанъинь. Да и Ли Шанъинь в русских переводах существует непростительно мало. Он невероятно труден и текстуально, и ассоциативно, потому за него и не брались. Мой сборник, по существу, открывает эти имена русскому читателю.

ОС: Количество произведений у каждого поэта – случайно или основано на каких-то принципах?

ДС: Отнюдь не случайно. Чем выше, тем больше; выше по рейтингу – больше по количеству. Но абсолютного рейтинга не существует, «поэзия – баба капризная», она не объективна, и составитель всегда ориентируется как на «общественное мнение», так и на свою личную «вкусовщину». Возьмём ту же «Поэзию эпохи Тан». Если из пропорций делать выводы, то получится, что Бо Цзюйи – поэт какой-то заоблачной высоты, не сопоставимый с другими: 171 стихотворение, тогда как у Ван Вэя 100, у Ли Бо 69 и даже у всеми почитаемого Ду Фу 62, а уж про Ли Шанъиня и говорить нечего – всего десять. Почему так? Потому, что составитель незадолго до этого выпустил собственные переводы Бо Цзюйи. А для обзорного сборника ему необходимо было впечатляющее количество. Мне же, с одной стороны, не хотелось допускать такую диспропорцию, а, с другой, надо было продемонстрировать собственный рейтинг. У меня лидирует Ли Бо – 15 произведений. Не потому только, что десять лет назад я перевёл 500 его стихотворений, а потому, что он – неоспоримый поэт № 1, чья гениальность не вызывает возражений. Но рядом с ним я поставил не привычного Ду Фу (ему отведено десять стихотворений), а Ли Шанъиня (14), завораживающего сложнейшими образными ассоциациями – клубком, который размотать непросто. И после целого ряда крупных поэтов, каждому из которых я поставил по десять стихотворений, встаёт Ли Хэ, считавшийся у нас «неприметным». На родине его высоко ценили при жизни, Ду Му, коллега по кисти и времени, написал восторженное предисловие, а Ли Шанъинь составил хронологию жизни, но спустя время его предали забвению, и только в последний период начали вспоминать как на поэтическом, так и на исследовательском уровнях. На русском его почти нет, а поэт – отличный от многих, ярко индивидуализированный. В первых намётках я дал ему три стихотворения, а когда начал вчитываться, поднял до семи.

ОС: Заинтриговал, буду ждать выхода.

ДС: Танская поэзия – интереснейший период философичности и всплеска эмоций, раздумчивости, конфликта государева служения и отшельнической отгороженности от бренного мира. И, я надеюсь, моя попытка вызовет к жизни ещё не один сборник переводов на русский язык.