Она́ уже́ бо́льше не звони́ла, и он её до́лго не ви́дел, потому́ что опя́ть уезжа́л и верну́лся то́лько в ма́е. В э́то вре́мя у него́ всегда́ бы́ло мно́го рабо́ты; вспомина́я о ней, он всё откла́дывал: поговорю́ за́втра, послеза́втра, но так и не поговори́л.

Они́ встре́тились случа́йно – наконе́ц-то в трамва́е. Он уви́дел её и стал нетерпели́во прота́лкиваться, боя́сь, что она́ сойдёт, – ведь она́ могла́ сойти́ на друго́й остано́вке. Но она́ оста́лась, и он пойма́л себя́ на том, что обра́довался э́тому бо́льше, чем сле́довало, наве́рное, при их дру́жеских отноше́ниях.

– Здра́вствуй, И́о, – каса́ясь руко́й её плеча́, сказа́л он.

Она́ испу́ганно оберну́лась, уви́дела его́ и ра́достно кивну́ла.

– Не И́о, а Рудо́льфио, – как и ра́ньше, попра́вила она́. – Мы с тобо́й всё ещё друзья́, пра́вда?

– Коне́чно, Рудо́льфио.

– Ты уезжа́л?

– Да.

– Я одна́жды звони́ла, тебя́ не́ было.

– Я уже́ це́лую неде́лю здесь.

Наро́ду в трамва́е бы́ло мно́го, и их толка́ли. Пришло́сь встать совсе́м бли́зко друг к дру́гу, и её голова́ каса́лась его́ подборо́дка, а когда́ она́ поднима́ла лицо́, приходи́лось отводи́ть глаза́ – насто́лько э́то бы́ло ря́дом.

– Рудо́льфио, хо́чешь, я тебе́ что́-то скажу́? – спроси́ла она́.

– Коне́чно, хочу́.

Она́ опя́ть подняла́ лицо́, совсе́м бли́зко к его́ лицу́, так что ему́ захоте́лось зажму́риться.

– Я всё вре́мя скуча́ю без тебя́, Рудо́льфио.

– Глупы́шка ты, – сказа́л он.

– Я зна́ю. – Она́ вздохну́ла. – Но ведь не скуча́ю же я по вся́ким мальчи́шкам, они́ мне сто лет не нужны́.

Трамва́й останови́лся, и они́ сошли́.

– Ты пойдёшь к свое́й Кла́ве? – спроси́ла она́.

– Нет, дава́й погуля́ем.

Они́ сверну́ли к реке́ и шли без доро́ги, и он взял её за́ руку, помога́я перебира́ться через зава́лы.

Она́ молча́ла. Э́то бы́ло непохо́же на неё, но она́ молча́ла, и он чу́вствовал, что она́, как и он, то́же полна́ волне́ния – си́льного и ничему́ не подвла́стного.

– Рудо́льфио, – не вы́держав, сказа́ла она́. – Меня́ ещё никто́ ни ра́зу не целова́л.

Он наклони́лся и поцелова́л её в щёку.

– В гу́бы, – попроси́ла она́.

– В гу́бы целу́ют то́лько са́мых бли́зких люде́й.

– А я?

Она́ вздро́гнула, и он испуга́лся. В сле́дующее мгнове́ние он вдруг по́нял – не почу́вствовал, а и́менно по́нял, – что она́ уда́рила его́. А он стоя́л и смотре́л, как она́ убега́ет, и не смел да́же окли́кнуть её. Он ещё до́лго стоя́л – опустошённый, ненави́дящий себя́.