Одним из важнейших показателей межэтнического взаимодействия, этнокультурного развития и условий поддержания этнической идентичности народа является владение родным языком и языками соседних народов. По данным переписи 2002 г. все 196 эстонцев, проживающие в Пермском крае, знают русский язык. К сожалению, сведения об употреблении родных языков по Пермскому краю не опубликованы.
Небольшая информация о характере этноязыковых процессов среди эстонцев получена в ходе полевых исследований среди старожильческого эстонского населения Октябрьского и Сивинского районов. Первые поселенцы из Эстонии общались между собой преимущественно на родном языке, на русском многие говорили с трудом: «Мама, она до конца плохо говорила по-русски. Она понимать понимала, а отвечала по-эстонски» (Октябрьский район, д. Новопетровка)7; «Бабушка вообще не умела говорить по-русски, а понимала. Идешь, скажешь: «Здравствуйте», – молчит. Скажешь: «Терэ», – головой закивает, улыбнется» (Октябрьский район, д. Тюинск)8. Однако уже второе поколение переселенцев указывает на владение как родным, так и русским языком. Как старшие, так и младшие поколения постепенно начинают общаться на русском. Третье поколение, как правило, слабо владеет основными компонентами эстонского языка, указывая в лучшем случае лишь на аудирование (понимание). В то же время фонетические особенности родного языка повлияли на их русскую речь, которая выделяется особым акцентом, отличающимся приглушенными согласными звуками, более твердым произношением гласных: «А потом так обрусились все. Так быстро. Акцент у них был, так был: “Итти томой”» (Октябрьский район, д. Тюинск)9. Тем не менее в деревне Новопетровке, в которой эстонцы составляли основное население, до середины XX в. эстонский оставался основным языком бытового общения, и ее население 1920–1930-х годов рождения знает и свободно говорит по-эстонски: «Разговариваем. Я все понимаю. Иван говорит… Эльвина Меас, Сальма тоже эстонка. Она ее дочь. Она тоже по-эстонски знает» (Октябрьский район, д. Новопетровка)10. Языковые процессы во многом зависели от коммуникативной среды в обществе в целом, которое было полиэтничным, и в отдельных семьях. В моноэтничных семьях эстонский язык функционировал дольше. Примером этого может служить семья Меас, в которой два поколения и в настоящее время владеют родным языком: «У меня сын хорошо по-эстонски говорил. А теперь все забыл, говорить уж не может. Понимать-то понимает, а говорить не может. Дочь у меня тут живет. Она еще говорит, она не забыла свой язык родной» (Октябрьский район, д. Новопетровка)11. В смешанных семьях предпочтение отдавалось русскому языку: «У нас очень русская семья была. Мама очень хорошо говорила по-русски. Я говорю – учи детей по-эстонски. Она говорит – как буду учить, если всегда по-русски говорим» (Октябрьский район, д. Тюинск)12.
Общение с русскоязычным населением, как правило, неблагоприятно сказывалось на сохранении эстонцами родного языка. Но нужно отметить, что оно имело двухстороннее значение: влияло на обрусение эстонцев и одновременно на восприятие русскими эстонского языка. Респонденты отмечают, что русские, достаточно долго прожившие в эстонской деревне или эстонской семье, хорошо понимали их речь: «А русские женщины жили в деревне, они говорить не научились, а понимать они понимали, что эстонцы при них говорят. Что-нибудь секретное сказать нельзя было, они уже понимали это» (Октябрьский район, д. Новопетровка13). Александра Аркадьевна Ульяс, бывшая замужем за эстонцем и общавшаяся с его матерью-эстонкой, смогла вспомнить до двадцати слов и выражений на эстонском языке: терэ – «здравствуйте», ядайга – «до свидания», иза – «отец», исту – «садись», минэ коду – «иди домой» и др.14 Некоторые из этих слов знают ее дети, но в современной разговорной речи они их практически не используют: «Я по-эстонски вообще ни слова, но поздороваться смогу. По-эстонски поздороваться – терэ. Дети маленькие были, вроде спать не хочут, мы по-эстонски: Мина магама! – «Иди спать!». Знаю, что «мама» – эма. Ванна эма – «бабушка, старая мама» (Октябрьский район, д. Тюинск)15.
В Сивинском районе процесс обрусения шел интенсивнее, чем в Октябрьском. Из опрошенных в 2008 г. жителей района с эстонскими корнями лишь один человек в детстве говорил по-эстонски. Остальные отмечают совершенное незнание языка: «[– Мама по-русски говорила, по-эстонски?] – Да, она понимала… Ой, она много знала. Где тут запомнишь. Я не запоминала. Ниче не понимала, так она и не связывалась с нами: «Ничё не знаете, так чё! Ни одну букву не знаешь, не пишешь! Какая ты?! Ты не эстонка вовсе!». [– А кто Вы?] – Русская. Так и написано в документах было. Если языка не знаю, какая я эстонка» (Сивинский район, с. Сива)16;
«[– Языку мама не учила?] – Нет. Да и мы как-то не старались. Уже как-то привыкли к русскому» (Сивинский район, с. Екатерининское)17. Сохранение языка в одной из семей, возможно, связано с ее эстонско-латышским составом и отсутствием в ней русского компонента. Старшее поколение семьи (мать-эстонка и отец-латыш) в начале XX в. не было мотивировано к окончательному переходу в быту на русский язык, так как, по-видимому, оба родителя хорошо знали свои родные языки и понимали язык супруга(и). Поэтому в семье сложилась сложная языковая ситуация: родители продолжали говорить на родных языках, при общении с ними дети вынуждены были применять оба языка, а вне семьи им приходилось общаться по-русски: «Мы говорили на трех [языках]. Ну, я конечно, мала еще была, велик ли у меня там запас был. Маме надо было обращаться на эстонском, к отцу – на латышском. Общий язык – русский…. Я несколько слов всего знаю и по-эстонски, и по-латышски. Например, по-эстонски «хлеб» – лейпь. Эстонский язык как-то понежнее. А латышский более такой грубоотрывистый. Хлеб по-латышски мáйзус» (Сивинский район, п. Северный Коммунар)18.
Совместное освоение земель эстонцами и латышами повлияло на развитие у населения новых хуторов в начале XX в. двуязычия. Респонденты иногда даже затрудняются в определении этничности своих двуязычных родителей: «У нас отец был и латыш, и эстонец. По-латышски знал и по-эстонски знал. Не знаю, как. То ли родители тоже так. Говорили, что отец был и латыш, и эстонец вместе. Некоторые были так, что по-латышски знали и по-эстонски знали» (Октябрьский район, п. Северный Коммунар)19.
Общение эстонцев с другими народами на понятном для последних языке считалось актом уважения к представителю чужого этноса, было проявлением своеобразия этнического менталитета: «Если пришел русский человек, а я не умею говорить по-русски, я молчу, ухожу. А который умеет говорить по-русски, этот будет говорить, разговаривать с тобой, пока он не уйдет. Это у них было как уважение» (Октябрьский район, д. Новопетровка)20.
На отношение эстонцев к родному языку, помимо его функционального применения, несомненно, оказали влияние политические события в стране в 1930–1950-х годах, затронувшие эстонцев репрессии. Другой причиной можно назвать и отсутствие на протяжении ХХ в. преподавания родного языка в местах компактного расселения эстонцев. Эстонский язык использовался лишь как язык бытового общения, навыки чтения и письма были свойственны только первому, в лучшем случае – второму поколению переселенцев. Рамки применения эстонского языка ограничивались небольшим по числу сообществом народа, и в настоящее время они сузились до нескольких человек. Даже при знании языка эстонцам сейчас не с кем общаться на нем: «[– Вы по-эстонски разговариваете?] – Разговариваем. Я все понимаю. [– С кем здесь разговариваете?] – Не с кем…» (Октябрьский район, д. Новопетровка)21.