10 июля 1934 г. был образован общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел (НКВД). В его функции входили: обеспечение революционного порядка и государственной безопасности; охрана общественной (социалистической) собственности; запись актов гражданского состояния; пограничная охрана. Большинство расследуемых дел предписывалось «по окончании следствия направлять в судебные органы по подсудности в установленном законом порядке». Наряду с этим было создано Особое совещание при НКВД, имеющее право на внесудебные наказания – высылку, ссылку, заключение в исправительно-трудовые лагеря (ИТЛ)[110]

В Перми НКВД располагалось в том же здании, что и ОГПУ – на ул. Пермской (Кирова), 57.

Пермь в 1934 г. стала центром Пермского района Свердловской области. Поэтому согласно приказу НКВД № 0044 от 21 августа 1934 г. о принципах подчинения местных органов НКВД в Перми был создан районный отдел НКВД (РО НКВД) и городской отдел (ГО НКВД). Структурно они были похожи и состояли из Управления госбезопасности (УГБ), в которое вошли бывшие сотрудники ОГПУ; отделения милиции; противопожарная охрана и др.[111]

Деятельность по «выявлению и разоблачению» контрреволюционных элементов и организаций продолжалась. Сотрудники НКВД стремились доказать, что они «не зря едят свой хлеб». Продолжалась работа по составлению карточек оперативного учета, как это было сделано на руководящих работников завода № 19[112] в 1935 г.[113] В этом же году были арестованы конструкторы завода № 19 – «выходцы из социально чуждой среды… сын юриста царского времени, сын торговца, сын крупного комиссионера». В вину им ставилось то, что «в обеденные перерывы, после работы, а иногда и в рабочее время систематически занимались рассказыванием анекдотов контрреволюционного содержания, направленных к дискредитации членов правительства»[114]. В итоге четыре человека были осуждены спецколлегией Свердловского облсуда на сроки от трех до десяти лет.

Тысячи карточек оперативного учета, который велся еще сотрудниками ОГПУ были активизированы в годы Большого террора.

Большой террор

О том, что за подложными протоколами стоит живой человек и, кроме того, его родственники, семья и дети, я не думал никогда. Я думал, что наша работа направлена на пользу советской власти.

(из речи на суде подсудимого И. П. Ветошкина, оперативника Пермского ГО НКВД в 1937–1938 гг.)

Органы НКВД фиксировали тысячи случаев критики советской власти во всех слоях населения[115]. Неурожай 1936 г. и новая «Сталинская Конституция» обострили обстановку в обществе[116]. Власть ответила на это новыми репрессиями и выявлением «врагов народа», которые специально «…с целью озлобления населения против руководства ЦК ВКП(б) и Правительства»[117] проводили политику развала промышленных предприятий и колхозов. Нередкие в то время хозяйственные трудности, вызванные форсированными планами, нерасторопностью хозяйственного механизма, объявлялись злонамеренными попытками «врагов народа», замаскировавшейся оппозиции затормозить развитие советского государства. Таким образом объяснялись хозяйственные неудачи и обосновывались массовые репрессии.

Спецзаписка начальника горотдела НКВД секретарю горкома ВКП(б) от 12 марта 1937 г.: «До сих пор состояние хлебной торговли в Перми и Молотове[118] продолжает оставаться в неудовлетворительном состоянии, за последние дни марта месяца торговля хлебом прошла в более худшем состоянии, нежели в феврале и январе месяцах. Очереди у магазинов ежедневно растут и доходят в некоторых случаях до 1000 и даже 1500 человек. Потребитель у магазинов занимает очередь с 2–3 часов ночи, оставаясь в ряде случаев не удовлетворенным»[119].

Письма с критикой советской власти

Основными чертами репрессий тех лет стали плановость арестов, т. е. на места приходили контрольные цифры на количество людей, подлежащих аресту, а упрощенное ведение следствия допускало «фабрикацию» дел, получение признания от арестованного любыми способами, рассмотрение дел не судом, а тройкой НКВД. В результате миллионы ни в чем не повинных людей были репрессированы – расстреляны, заключены в исправительно-трудовые лагеря. Только в Пермском Прикамье по неполным данным с августа 1937 г. по ноябрь 1938 г. было арестовано около 8 тыс. человек, из них более 5 тыс. расстреляно[120].

Подготовка к Большому террору проходила постепенно. Так, уже на Пленуме ЦК ВКП(б) в феврале-марте 1937 г. помимо сталинских положений об усилении классовой борьбы по мере продвижения к социализму, немало говорилось об «угрозе», идущей от «бывших кулаков», церковников, от других «социально вредных элементов». На этом же Пленуме рассматривалось «дело» бывших лидеров «правого уклона» Н. И. Бухарина и А. И. Рыкова, которых вскоре арестовали.

2 июля 1937 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об антисоветских элементах». В соответствии с постановлением нарком Н. И. Ежов подготовил оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», утвержденный Политбюро 30 июля. Под «антисоветские элементы», помимо «бывших кулаков», попали члены антисоветских партий, бывшие чиновники, белые, сектанты, церковники и «прочие». Причем уголовники в приказе упоминались на одном из последних мест. Операцию предлагалось начать с 5-15 августа 1937 г. (в зависимости от региона) и завершить ее в течение четырех месяцев. Однако в последующем она неоднократно продлевалась. Всех репрессируемых по приказу разбивали на две категории: первая – подлежащие немедленному аресту и расстрелу, вторая – подлежащие заключению на срок восемь-десять лет. Для каждой области, края, республики в приказе были определены «лимиты» по обеим категориям репрессируемых, для оперативного рассмотрения дел создавались «тройки». «Лимиты» позднее пересматривались в сторону увеличения в связи с запросами с мест.

15 августа 1937 г. Н. И. Ежов подписал приказ «О репрессировании жен и размещении детей осужденных «изменников Родины». По этому приказу жены «изменников Родины» подлежали аресту и заключению в лагерь на срок от пяти до восьми лет, а «социально опасные и способные к совершению антисоветских действий» дети старше 15 лет направлялись в лагеря для заключенных, исправительно-трудовые колонии или в детские дома особого режима.

Наряду с «кулацкой линией», как на жаргоне служащих НКВД назывались репрессии по приказу № 00447, было проведено около десятка «национальных операций»: польская, немецкая, харбинская, финская, литовская, эстонская, греческая, румынская. Эти репрессии были направлены, в основном, против политэмигрантов, а также советских граждан соответствующей национальности. В сентябре-октябре 1937 г. была проведена самая крупная операция по этнической депортации 1930‑х гг.: высылка корейского населения с Дальнего Востока в Казахстан и Узбекистан (более 170 тыс. человек). Волна репрессий обрушилась и на элиту политических, экономических, военных и интеллектуальных кадров страны.

Репрессии по национальному признаку были напрямую связаны с навязчивой идеей существования «пятой колонны». «Антикулацкая операция» представляла собой, скорее всего, стремление карательных органов искоренить так называемые «социально опасные элементы». Репрессии против элиты преследовали цель заменить «не сталинскую элиту» более молодыми, образованными, политически и идеологически более послушными людьми, сформированными в «сталинском духе» в 1930‑е гг.

Завершились массовые карательные операции 17 ноября 1938 г. секретным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Постановлением органам НКВД и прокуратуре запрещалось производить какие-либо массовые операции по арестам и выселению, а сами аресты предписывалось осуществлять только по постановлению суда или санкции прокурора. Сталин стремился переложить всю ответственность за массовый террор на чекистов и персонально на Ежова. 24 ноября Н. И. Ежов был отстранен от руководства НКВД, затем арестован и расстрелян в условиях строжайшей секретности.

Как проходили массовые репрессии в Перми, можно узнать из архивных дел.

В начале лета 1937 г. начальник НКВД по Свердловской области Д. М. Дмитриев, в соответствии с указанием центра, создал оперативный штаб для проведения массовых операций. Из оперативного штаба в горотделы НКВД командировались сотрудники – «ответственные работники». На местах они совместно с ГО НКВД составляли списки для последующих арестов. А. М. Аликин[121], бывший сотрудник Пермского ГО НКВД, так описывал на суде действия «ответственных работников»: «До массовых арестов было арестовано 17 человек белогвардейцев и офицеров. Из числа этих людей были у меня не признавшиеся. В этот период приехала бригада из Свердловска, и они вызвали одного, и один из них признался. Когда я поинтересовался, как это у них получилось, мне сообщил мой сотрудник, что это сделано путем обмана и фальсификации… Дашевский[122] сказал, что мы приехали вас учить и не мешайте нам работать. После этого я стал допрашивать такими же методами…»[123]. Из показаний бывших сотрудников Пермского ГО НКВД следует, что Дашевский, по приезду его в Пермь, собрал совещание. На совещании было объявлено, что всех сотрудников Пермского НКВД необходимо посадить «за отсутствие борьбы с контрреволюцией», после чего абсолютное большинство начали работать «по методу Дашевского».

Первая массовая операция НКВД должна была начаться 5 августа 1937 г. на основании Оперативного приказа народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов»[124]. В приказе назывались конкретные цифры подлежащих аресту по республикам и областям СССР. По Свердловской области предписывалось арестовать 10 тыс. человек, из них по 1‑й категории (наказание – высшая мера наказания, или ВМН) – 4 тыс. и по 2‑й категории – 6 тыс. (8-10 лет ИТЛ).

В Пермском Прикамье органами НКВД только за август было арестовано 2533 человека. На большинство из них имелись «компрометирующие сведения» – белогвардеец, бывший кулак, сын кулака, бывший мулла и т. д. Вероятно, при обычном следствии такого компромата для заведения дела было явно недостаточно. При эскалации террора имевшиеся формуляры оперативного учета были активизированы, т. е. пущены в производство. Следователи стремились фабриковать дела на крупные заговорщические террористические организации, порой объединяя чисто произвольно в одно дело совершенно разные дела. Разоблачение организаций, а не аресты одиночек, одобрялось и поощрялось сверху. Это оценивалось намного выше, чем дела на отдельных лиц. Так, бывший следователь Пермского НКВД Тюрин в 1939 г. рассказывал о том, что в 1937 г. его вызвал В. Я. Левоцкий[125] и потребовал объединить не связанные между собой дела[126]. Бывший зам. начальника Пермского ГО НКВД В. И. Былкин на суде в 1939 г. ходатайствовал о приобщении к делу приказа УНКВД Пермской области об аресте кулаков и эсеров за подписью Дмитриева[127], в котором были установки на объединение дел в контрреволюционные террористические организации. Как велось следствие и как фабриковались крупные шпионско-диверсионные организации, рассказывали в ходе следствия в 1939–1940 гг. бывшие сотрудники НКВД. И. Т. Зырянов (оперативник НКВД в 1937 г.) показал на допросе: «Первое дело я начал вести на Багонину (полька). Это дело я получил от Алишна, ему я был подчинен. Начальником был Королев. При разработке этого дела я получил много писем контрреволюционного содержания, в которых Багонина писала за границу о том, что в Советском Союзе плохо жить, и указывала о проходящих воинских эшелонах на ДВК. Багонина собственноручно написала показания на трех листах. Я эти показания передал Былкину который ее протокол увеличил до 20–22 страниц, причем он написал на нее показания как на участницу националистической контрреволюционной организации. Он отдал мне обратно этот протокол, и она его отказалась подписать, поскольку он был явно подложным. Но после она сказала: «Эх, семь бед, один ответ» – и протокол подписала. Я верил, что этот метод ведения следствия является правильным, т. к. мне внушали, что это делается от имени секретаря ЦК и наркома Н. И. Ежова».

Фото В. А. Орловского до ареста и после

Обложка дела по обвинению Владислава Антоновича Орловского

Другой сотрудник НКВД Ф. Г. Лизунов так описывал следственные действия периода Большого террора: «На 60 человек были формуляры, а на остальных совершенно не было материала, но требовали 100–300 человек, и когда у нас не было людей, то привезли откуда-то списки и стали арестовывать по фамилиям. Почему мы это делали, объяснить не могу».

Оперативник А. П. Радыгин рассказал, как «делали» террористов и террористические организации: «На Вержбицкого я написал показания с Овсейчиковым, в которых он дал показания о нелегальном переходе границы, но когда этот протокол взял Левоцкий, он стал переписывать его и написал, что он якобы террорист и намеревался во время выборов в Верховный Совет взорвать клуб Левоцкий эту группу хотел предоставить Дмитриеву в подарок, как депутату Верховного Совета»[128].

Клавдия Ильинична Бернер. Фото из следственного дела

Масштабность контрреволюционных организаций, существовавших в воображении сотрудников НКВД, можно увидеть на примере архивно-следственного дела М. М. Смышляева.

26 августа 1937 г. Пермским ГО НКВД был арестован Максим Михайлович Смышляев по обвинению в том, что он состоял в «контрреволюционной организации правых, по заданию которой вел контрреволюционную подрывную работу». Смышляев работал директором Кояновской машинно-тракторной станции и якобы по заданию этой организации «способствовал разложению трудовой дисциплины в колхозах, поставил явную угрозу срыва уборки урожая». После нескольких допросов 3 октября Максим Михайлович подписал признательные показания.

Каким образом было добыто это «признание», можно узнать из письма, написанного его супругой Верой Александровной Смышляевой в 1956 г. прокурору Пермской области: «В 1937 г. из тюрьмы № 1 к нам пришел освободившийся молодой человек, который сообщил нам, что М. Μ. Смышляева., моего мужа, держали 20 суток в карцере и в момент допроса наставляли в рот дуло пистолета, чтобы он подписал обвинительный лист. Он же передал письмо от него на тонкой папиросной бумаге. Письмо было следующего содержания: «Здравствуйте, мои дорогие жена и мои детки! Я нахожусь в тюрьме № 1.

Протокол и решение заседания тройки НКВД по делу Бернер Клавдии Ильиничны, 1937 г.

Сохранившееся фото М. М. Смышляева (Максим Михайлович – слева)

Платок с текстом письма, переданный из тюрьмы

Я мыслить не мог, в чем меня обвиняют. Наглая ложь и выдумка. Вырастила меня советская власть и великая партия, сделала меня из пастуха, батрака большим человеком. Доверяла мне все ответственные посты, я честно выполнял их. Ты остаешься одна с пятерыми детьми, тебе тяжело, у людей хоть есть что продать, а у нас с тобой ничего. Ох! Если бы не малые мои крошки, то было бы не так. Я вынужден был подписать обвинительный лист. Берусь! Не падай духом. Я докажу свою невиновность”. С тех пор нам ничего не известно о нем. Это письмо было послано в 1939 г. вместе с заявлением о пересмотре дела т. Вышинскому, но ответа не получили. Убедительно просим вас, тов. прокурор, пересмотреть дело о виновности нашего отца и мужа»[129]. 17 января 1938 г.

Смышляев был расстрелян по приговору выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР.

В деле имеется описание контрреволюционной организации: руководителем был первый человек в области – секретарь Свердловского обкома ВКП(б) И. Д. Кабаков[130], далее следовали организационные подразделения – повстанческие округа. Пермским округом руководил М. А. Дьячков[131], округа, в свою очередь, делились на взводы или повстанческие ячейки – в Пермском округе сотрудники НКВД насчитали 17 взводов. Один из взводов якобы и возглавлял М. М. Смышляев.

Вся организация представляла собой объединение различных социальных групп, недовольных существующим строем: «От правых – бывший секретарь Пермского горкома ВКП(б) Голышев[132], от троцкистов – Дьячков, от военных – Полянский[133], бывший командир дивизии, расположенной в Перми, от церковников – пермский епископ Виталий Покровский[134], от эсеров – Бахарев, бывший директор пивзавода…»[135]. Сигналом к восстанию должно было послужить начало войны с фашистским государством – Японией или Германией, или насильственная смена Политбюро. Насильственную смену Политбюро должна была произвести особая террористическая организация в Москве.

План восстания включал захват в Перми телеграфа, электростанции, водоснабжения, продовольственных складов, артиллерийских складов. Затем должна была быть объявлена временная власть комитета «Спасения Родины».

Таким образом, в одну организацию включались сотни человек. Былкин на суде по этому поводу сказал: «Все организации осуществлялись без материалов, на основе личных умозаключений»[136].

Приказ НКВД № 00447 прописывал все этапы массовой операции. После следствия дело необходимо было передать на рассмотрение тройки – специально созданного внесудебного органа, имеющего самые широкие полномочия. Как правило, возглавлял тройку руководитель регионального НКВД, в состав входили представители партийных органов, прокуратуры. В Свердловской области возглавлял тройку Д. М. Дмитриев – начальник Свердловского УНКВД, в нее входили также К. В. Абаляев – 2‑й секретарь обкома и А. П. Грачев – председатель облисполкома[137]. Сотрудники оперативных секторов НКВД готовили альбомные справки, где кратко описывались итоги следственных действий – «изобличается показаниями», «являлся участником контрреволюционной террористической организации» и т. д. Тройка заочно рассматривала эти альбомы и выносила приговор – расстрел или заключение в ИТЛ.

Расстрельные приговоры приводились в исполнение, как правило, в Свердловске. Родственникам сообщали другой приговор – «10 лет без права переписки», и люди надеялись и ждали десятки лет.

«Мой муж, Субботин Аркадий Николаевич, 1913 г. р., арестован 29.10.1937 г. по ст. 58–10 и заключен в тюрьму на 10 лет без права переписки.

Через один или два месяца ночью в морозный день их вывели из тюрьмы № 1 в количестве 800 человек и поставили всех на колени, окружили милицией или охраной с ружьями с собаками и погнали через весь город до станции Пермь 2 для погружения в товарные вагоны (нам не разрешили передать передачу, но подпускали к вагонам) и так увезли в сторону Свердловска.

С тех пор мы не виделись.

17.04.1945 г. он умер. 09.02.1959 г. мне вручили свидетельство о смерти мужа. 18.03.1959 г. меня известили, что мой муж реабилитирован посмертно.

После ареста мужа меня как жену врага народа уволили с работы. Я, молодой специалист с дипломом, оказалась без работы, без крыши над головой и без куска хлеба, так как на работу жену «врага народа» не брали. Сколько было пережито и пролито слез!! Меркулова. 25.12.1988 г.»

Справка по архивно-следственному делу

Управление КГБ по Пермской области 23.01.1989 г.

Меркуловой

…приговор приведен в исполнение 25 декабря 1937 г. За свидетельством о смерти Вашего мужа суточненной датой смерти Вам необходимо обратиться в Пермский облЗАГС[138].

После выполнения лимитов, содержащихся в приказе № 00447, руководство Свердловского НКВД неоднократно обращалось с просьбой увеличить лимиты на репрессии[139].

1 октября 1937 г. Дмитриев телеграфировал в Москву: «Всего начала операции арестовано 1‑й категории – 6773… Расстреляно – 4235»[140].

Следом за «кулацкой» операцией начались «национальные» – немецкая, польская, харбинская. Из протокола допроса начальника Ворошиловского (Березники) ГО НКВД Шейнкмана можно узнать круг лиц, подвергшихся репрессиям в ходе «национальной» операции: «Начиная с октября месяца 1937 г. стали поступать распоряжения на аресты лиц следующих категорий – всех перебежчиков из-за кордона, без исключения; всех лиц, ранее проживавших в Китае или работавших на КВЖД, т. е. на лиц т. н. «харбинцев»; трудпоселенцев инонациональностей и всех трудпоселенцев, проживающих в погранполосе, вне зависимости от национальности; лиц, имевших и имеющих связи с заграницей, даже всех лиц, бывших как военнопленные за границей и возвратившихся в СССР после 1919 г. Впоследствии было дано указание производить аресты всех лиц инонациональностей, за исключением женщин, имеющих малолетних детей. К арестам подлежали также бывшие офицеры, духовенство, полицейские чины, эсеры, меньшевики и все лица, ранее отбывавшие наказания по политическим преступлениям»[141]. Доходило до того, что «через адресный стол выявлялись проживающие в Перми лица с иностранными фамилиями и считали каждого из них шпионом или диверсантом»[142].

В декабре 1937 г. Свердловский НКВД отчитался о проведенной операции:

«Наркому внутренних дел СССР т. Ежову

Нами закончена операция по антисоветским элементам, полякам, харбинцам, немцам, женам изменников родине, иным контингентам.

…По полякам репрессировано 2022 человека, из них на сегодня уже осуждены по 1‑й категории 1237, по 2‑й категории – 178 человек. На остальных приговоры еще не получены из НКВД СССР.

Вскрыты уральские филиалы ПОВ[143], а также большое количество самостоятельных польских резидентур»[144].

В годы массовых репрессий штат сотрудников Пермского ГО НКВД значительно вырос. Так, например, И. Т. Зырянов до 25 июля 1937 г. работал фельдъегерем НКВД, после стал оперативником, А. М. Каменских из вахтера дослужился до помощника оперуполномоченного. Для массовых арестов и ведения сотен дел привлекались работники милиции и даже пожарной охраны и военнослужащие строевых частей НКВД, курсанты военных училищ[145]. Здание на ул. Кирова, 57 уже не вмещало увеличившийся штат и арестованных. В 1938 г. для НКВД было выделено здание по ул. 25‑го Октября, 14, уже когда-то (в годы красного террора) принадлежавшее чекистам.

В здании имелась внутренняя тюрьма. Некий Г. служил в годы Великой Отечественной войны надзирателем в этой тюрьме: «Во время войны я работал в НКВД, и из НКВД меня взяли в армию. Всего месяц повоевал. В НКВД я работал в тюрьме старшим надзирателем. Нам привозили следственных – 58 статью. Эта тюрьма была недалеко от центральной аптеки в Перми, там было пятиэтажное управление НКВД, там еще трамвай поворачивает, сейчас там нет ничего. Небольшая тюрьма была.

– Кого содержали в тюрьме?

– Из первого номера увозили на машинах к нам на следствие, мы таскали этих людей к следователям.

– Что за люди были?

– Против советской власти которые. Вели себя спокойно. Большинству дали расстрел.

– Расстреливали где?

– Там же, в комендатуре у нас. Специальные люди были. Там подвал был. Не знаю точно, мы отдаем им, не знаю, куда девают. Мы не в курсе были, что дальше. Я был партийный, и меня направили в 1945 году на фронт. Одиночные и двухместные камеры были. 10–15 человек всего было на всю тюрьму.

– Тюрьма была в подвале?

– Это не был подвал – Бюро пропусков, комендатура и тюрьма, все во дворе – двухэтажный дом. Это было за госпиталем современным. Режим был строгий. Нам звонили и говорили: такого-то человека в такую-то комнату, мы берем и отведим. Потом часа через полтора позвонит – давай бери этого человека и отправляй в первый номер. Разговаривать с заключенными нельзя было. Им даже книги давали.

– Пытались ли разговаривать с вами заключенные?

– С нами они не разговаривали, и мы с ними. Откроем дверь: выходи, руки назад, и давай в следственный кабинет»[146].

Другое описание этой тюрьмы дал бывший заключенный Израиль Абрамович Зекцер: «Помню неширокий коридор, по обе стороны примерно десять металлических дверей с кормушками и глазками, в конце коридора была уборная вокзального типа и двери, ведущие в два прогулочных дворика. В камере стояли две койки и между ними столику окна, закрытого «намордником». У входа слева – обязательная параша, и оставалось немного свободного места, достаточного для «прогулок»: два шага туда, два обратно»[147].

Весной 1938 г. количество арестов снижается. В мае организатор массовых репрессий в Свердловской области Дмитриев был смещен с должности. В июне 1938 г. начались аресты уже сотрудников НКВД, проводивших массовые репрессии. Первым был арестован Дмитриев, затем Я. Ш. Дашевский, Н. Я. Боярский и В. Я. Левоцкий. Им предъявили стандартное обвинение – «участие в антисоветской заговорщицкой террористической организации, существовавшей в органах НКВД»[148].

СОТРУДНИКИ ПЕРМСКОГО ГО НКВД, УЧАСТВОВАВШИЕ В ПРОВЕДЕНИИ БОЛЬШОГО ТЕРРОРА

Василий Яковлевич Левоцкий

Василий Яковлевич Левоцкий, начальник Пермского ГО НКВД с 13.09.1937 по июнь 1938 г. Родился в г. Щигры Курской губернии в 1894 г. Окончил трехклассное городское училище в Курске, затем – технические курсы. Участвовал в качестве рядового солдата в Первой мировой войне. С фронта дезертировал. С 1919 г. в органах ВЧК – врид председателя Волынской губЧК, в 1922 г. – сотрудник Полтавского ОГПУ, в 1928 г. – начальник Херсонского окротдела ОГПУ, в 1930 г. – начальник Сумского оперсектора О ГПУ в 1935 г. – начальник УНКВД Молдавской АССР.

Арестован в июне 1938 г., приговорен ВКВС СССР 31.05.39 г. по ст. 58-7,58–11 УК РСФСР к 20 годам лишения свободы. Умер в лагере[149].

Василий Иванович Былкин, заместитель начальника Пермского ГО НКВД. Родился в п. Городище Коломенского уезда Московской области в 1909 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17[150] к восьми годам лишения свободы.

Павел Михайлович Королев, врид начальника Молотовского[151] ГО НКВД. Родился в с. Добрянка Пермской области в 1907 г. Образование незаконченное среднее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к 10 годам лишения свободы. В годы Великой Отечественной войны был мобилизован из ИТЛ на фронт. Погиб в 1942 г. на Сталинградском фронте[152].

Михаил Александрович Тюрин, начальник 4‑го отдела[153]. Родился в г. Кунгуре в 1905 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к шести годам лишения свободы.

Федор Георгиевич Лизунов, помощник начальника 4‑го отдела. Родился в г. Ногинске Московской области в 1903 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к шести годам лишения свободы. В годы Великой Отечественной войны был мобилизован из ИТЛ на фронт. Пропал без вести в 1943 г. на Сталинградском фронте[154].

Михаил Иванович Аристов, помощник оперуполномоченного 5‑го отделения. Родился в с. Айлино Челябинской области в 1903 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к трем годам лишения свободы.

Афанасий Максимович Каменских, помощник начальника следственного отделения. Родился в с. Рассохи Пермской области в 1906 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к пяти годам лишения свободы.

Иван Григорьевич Корпачев, помощник оперуполномоченного. Родился в поселке завода Салда Свердловской области в 1907 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к трем годам лишения свободы.

Сергей Никанорович Окулов, оперуполномоченный. Родился в д. Черная Пермской области в 1903 г. Образование среднее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к шести годам лишения свободы.

Иван Петрович Ветошкин, оперуполномоченный. Родился в д. Б. Яблонки Кировской области в 1911 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к шести годам лишения свободы.

Иван Николаевич Васенев, оперуполномоченный. Родился в д. Гусево Марийской АССР в 1905 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к пяти годам лишения свободы.

Георгий Александрович Пушкарев, помощник начальника отделения. Родился в г. Перми в 1908 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к четырем годам лишения свободы.

Сергей Алексеевич Новиков, оперуполномоченный. Уроженец завода Пожва Пермской области, в 1908 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к двум годам лишения свободы.

Алексей Петрович Радыгин, оперуполномоченный. Родился в г. Котласе Архангельской области в 1907 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к семи годам лишения свободы.

Аркадий Михайлович Аликин, начальник 5‑го отдела[155]. Родился в поселке завода Нытва Пермской области в 1907 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к пяти годам лишения свободы.

Павел Афанасьевич Поносов, оперуполномоченный особого отдела НКВД Пермского гарнизона. Родился в с. Дмитриевское Пермской области в 1905 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к пяти годам лишения свободы.

Иван Тимофеевич Зырянов, помощник оперуполномоченного. Родился в с. Булзи Челябинской области в 1907 г. Образование низшее. Приговорен Военным трибуналом войск НКВД в августе 1939 г. по ст. 193/17 к семи годам лишения свободы.