У Семёна Петровича была бутылка живой воды. Полная. Пол-литровая. Он её держал на случай, если кто заболеет.

Его сын Вася был тогда ещё маленьким. Хотя какой же это маленький – целых десять лет!

И вот как-то раз, когда Семёна Петровича не было дома, Вася достал бутылку. Он посмотрел её на свет: бутылка была как бутылка, из-под лимонада. Вода в ней была как вода – Вася вытащил пробку, – ничем не пахла.

Вася покрутил головой: что бы такое оживить? Ага! Вон ореховая палка, с которой он ходил за грибами!

Ох, Вася! Не трать понапрасну воду… – вдруг прошелестел тихий голос.

Вася от неожиданности вздрогнул, но затем рассмеялся. Дома-то никого нет. Значит, уже мерещиться начинает. И он брызнул из бутылки на стоявшую в углу палку.

Палка встрепенулась и назидательно сказала:

– Подберёзовики всегда растут группами. Нашёл подберёзовик – пошарь вокруг, должны быть ещё. А ты сорвал один и дальше побежал. Куда торопиться-то?

– Лесной орех, – наставительно продолжала палка, – урожай даёт через год. Этой осенью в орешник можешь не ходить.

«Здорово!» – подумал Вася. Он посмотрел вокруг, затем задрал голову вверх и увидел электрическую лампочку. Вася секунду поколебался, а затем плеснул на неё живой водой…

Так и замыкание недолго сделать! – недовольно сказала лампочка. – Хотя вам чего! А тут светишь-светишь… Так ведь и перегореть недолго! – И она торопливо стала выворачиваться из патрона.

– Постой! – бросился к ней Вася.

Но поздно: лампочка, разбитая, лежала на полу.

«Эге, да с ними нужно поосторожнее», – подумал Вася.

Затем он оживил книги, что стояли на полке («Пусть сами себя мне на ночь читают»), топор («Чтоб сам дрова рубил»), посуду, что стояла в шкафу («А то после обеда моешь, моешь…»).

Но каждый раз, как тратил он живую воду, как будто ветер доносил до него тихие слова:

– Ох, Вася, поберёг бы воду…

Когда Вася опомнился, живой воды в бутылке осталось на один только раз…

А книжки действительно с тех пор каждый вечер читали Васе себя сами. Читали с выражением, голосами известных артистов.

Топор тоже никогда не отказывался поколоть дрова. Правда, порой было неловко отвлекать его для такой грубой работы. Топор с увлечением занимался резьбой по дереву.

И тарелки исправно мыли сами себя, хотя в обед иногда ленились и ныли: «А может, второе будем из тех же тарелок?»

Семён Петрович не ругал Васю. Однако бутылку с живой водой на донышке убрал в буфет и строго-настрого наказал её больше не трогать.

…Вася вырос плечистым крепким парнем. Окончив школу, он пошёл служить в армию. А когда вернулся, стал жить в городе и работать там на заводе.

Семён Петрович постарел, согнулся. Живая вода так и стояла в буфете. Семён Петрович берёг её для какого-нибудь особого случая.

Вася из города тоже писал: «Воду, батя, береги. Только если какая болезнь тебя скрутит. И телеграмму тогда дай. Я мигом приеду».

…Остатки живой воды Семён Петрович всё же употребил. Сделал он это незаметно для Васи, когда тому продуло поясницу. Помнишь?

Вернувшись в деревню, Семён Петрович налил в бутылку простой воды. Чтобы Вася ни о чём не догадался.

Разглядывая наклейку с полустёршейся надписью «Лимонад», Семён Петрович вдруг подумал: «Интересно… То, на что попадала живая вода, оживало. Так вода-то в бутылке всё время её стенок касалась. Выходит, и сама бутылка…» И Семён Петрович, усмехнувшись («Совсем спятил, старый!»), обратился к ней:

Ты уж, сестрица, не выдавай меня. Не говори ничего Васе. А заболею – чаю с медком на ночь попью, пропотею, и всё будет в порядке.

В ответ прошелестело, как будто принесённое ветром:

– Да что я, ябеда какая-нибудь, что ли?.. Эх, Вася, Вася, ведь предупреждала я тебя…