Тракторист Кузин стоял на опушке леса и слабо шевелил на ветру листьями.

На его ветки иногда садилась какая-нибудь пичуга, чистила о Кузина клюв. Нежарко светило клонившееся к горизонту солнце.

«Хорошо! – подумал Кузин. – Ещё с полчасика осталось мне быть дубом. На этот раз вроде всё обойдётся…»

И вот тут-то на тропинке, что бежала из Алёшково, появились ребята. Впереди вышагивали два тёти-Нюриных племянника. Это было не к добру.

Действительно, подойдя к Кузину, вся орава резво вскарабкалась на него и стала лихо раскачиваться на ветках. При этом они так трясли дерево, что с несчастного тракториста посыпались жёлуди. Но особенно отличались, конечно, племяннички.

Один из них зацепился за ветку и гнул её в разные стороны. Он висел на ней, болтая в воздухе ногами, или, зажав ветку коленями, изображал скачущего всадника. И невдомёк ему было, что ветка эта была носом тракториста Кузина.

Другой племяш взобрался на самую макушку дерева, которая была одновременно макушкой нашего страдальца, и стал обрывать там растительность. «Ничего! – скрипел Кузин. – Минут пять осталось терпеть. И всё равно здорово придумал Петрович!»

А волшебник Семён Петрович придумал действительно неплохо. Время от времени то одного, то другого жителя села он на часок превращал в какое-нибудь дерево. И постепенно люди как-то по-другому стали вести себя в лесу. А уж рубить – так только сухостой.

…Вечером освободившийся Кузин подсел к отдыхавшему на своём бревне Семёну Петровичу.

Слышь, Петрович, – кашлянув, начал он. – Я думаю…

– Правильно, – кивнул волшебник. – И я так думаю. Ребятишкам тоже нужно хоть немного, хоть пять минут, побыть кустом иль деревом… Чтоб понятие имели, озорники, что и растениям тоже больно, что жалеть надо растения!

Догадался теперь, почему вокруг Алёшково такой ухоженный и приветливый лес? Почему столько в нём птиц?

И есть даже редкая птица иволга.

Вечерами нежным голосом поёт она грустные песни, а лес слушает словно зачарованный.