Ему выпало своими глазами увидеть такой полный успех дела, на которое он потратил всю свою сознательную жизнь, узнать на себе такую популярность, о какой писателю, собственно, даже и мечтать неприлично и какая в наше время достается только поп-звезде или шумному политику. По улице с ним невозможно было ходить ни в провинции, ни в Москве – люди тыкали пальцем, заговаривали, трогали. Его это не смущало, он чувствовал себя как рыба в воде. Сначала радовался, потом привык. Он умер в шестьдесят лет от рака легких в больнице на Волоколамском шоссе и тотчас после смерти провалился в забвение столь же полное, каким был успех при жизни.

Летом 1955 года он рассказал по радио, как искал участников обороны никому в ту пору не известной Брестской крепости. Передачи вызвали ошеломляющий поток писем, и почти каждое несло в себе трагическую судьбу и вопль о помощи. Розыск забытых Богом и людьми героев войны и восстановление справедливости стали на много лет его работой и содержанием передачи «Рассказы о героизме», которую он постоянно вел на телевидении.

Он умер в 1976 году. Следы его деятельности исчезли с поверхности или, вернее сказать, в сознании толпы перестали связываться с его именем. Не сохранились радио- и телепередачи, их не найдешь в архивах. И, наконец, главное, что должно оставаться от писателя, – книги, а в применении к нему прежде всего книга. «Брестская крепость», дело его жизни, пролежала под спудом 18 лет – срок достаточный, чтобы выросло поколение читателей, сроду о ней не слыхавших.

Странная судьба у этой книги. После шумного успеха, переизданий, перевода на полтора десятка языков, после Ленинской премии набор ее был рассыпан по распоряжению Суслова в связи с тем, что один из ее живых героев, Самвел Матевосян, был исключен из партии за злоупотребление служебным положением. Последним документом, который отец диктовал в больнице, зная, что умирает, было письмо в защиту Матевосяна. Обвиняя партийного следователя в предвзятости (а Матевосян был любимцем прежнего хозяина республики, за что и поплатился при новом), он пуще всего настаивал на том, что никому не дано зачеркнуть фронтовое прошлое Матевосяна, возглавившего в крепости первую штыковую атаку, немногочисленные участники которой еще были в живых (сегодня – ни одного).

Не успел отец умереть, как я стал с удивлением обнаруживать, что на разных этажах политической системы – той самой, что присудила премию и создала в крепости внушительный мемориал, – книга и само имя автора вызывают глухое, но стойкое недоброжелательство. Сначала майор из Главного политуправления как бы нехотя заметил в разговоре, что книга далеко не бесспорна и что отец сам виноват, потому что доверял людям, не заслуживающим доверия. Потом на Урале от знакомого офицера я узнал, что книгу изъяли из библиотеки части по распоряжению свыше. И, наконец, человек, работавший в то время в подмосковном райкоме, рассказал мне, что приезжавший инструктор ЦК вполне официально сообщил лекторам сети партийной пропаганды, что имеются документы, уличающие Смирнова в подтасовке фактов, что он выдумывал героев и приписывал им подвиги, которых они не совершали. Благо, Смирнов был уже в могиле и ответить не мог.

Тем временем дети мои ходили в школу и учились по «Родной речи», в которой по-прежнему красовался отрывок из книги деда. Армия завязла в Афганистане, проблема наших пленных торчала занозой, и тон газет менялся в сторону, хорошо знакомую. Правители мерли один за другим, и к каждому очередному мы обращались с письмами. Иногда нас с матерью приглашали на Старую площадь, кивали сочувственно, говорилось даже, что брестская книга – «наше национальное достояние», обещали помощь. Но как только доходило до типографии, неведомая сила вставала поперек. В издательстве «Молодая гвардия» тогдашний главный редактор уже безо всяких околичностей государственным голосом объявил мне, что «героизация плена есть вещь недопустимая», что книга может быть переиздана только при условии, что из нее будут полностью исключены «поверхностная и неверная оценка первого этапа войны» и упоминания тех, кто был в немецком плену – то есть всех до единого героев книги, оставшихся в живых, поскольку в крепости, когда фронт был уже у Смоленска, миновать плен можно было, только застрелившись или записавшись в полицаи. Хотел бы я, чтобы этот сукин сын прочел эти строчки – за точность цитат ручаюсь, я записал их сразу за дверьми его кабинета.

В 1991 году, после 18-летнего перерыва, благодаря издательству «Советская Россия» книга вновь предстала перед читателем. Еще через девять лет, к 55-й годовщине Победы, стараниями Валентина Осипова и издательства «Раритет» появилось еще одно издание – благотворительное. На прилавках книга не появлялась, весь тираж ушел на подарки ветеранам, участникам Парада Победы и в фонды армейских библиотек.

По правде говоря, я так и не нашел сколько-нибудь вразумительного ответа на вопрос – какова была подлинная причина гонений на эту, в сущности, идеологически девственную книгу? Меня, например, раздражало, что автор никогда не забудет отметить, что такой-то был парторгом или комсомольцем, точно беспартийные воевали хуже или погибали реже. И объяснялось это не правилами игры или конъюнктурой – отец был коммунистом вполне сознательным и в партию вступил на фронте в то время, когда его собственный обожаемый им отец сидел в лагере в Мордовии. Чем же все-таки не угодила книга армейским и аппаратным пастырям? Разгадки я не знаю, могу только высказать предположение.

В книге чередуются два сюжета – оборона крепости и розыски ее защитников, и в обоих исключительную роль играет элемент личный, или, выражаясь сегодняшним языком, частная инициатива. Сначала описывается, как автор шел по следу героя, куда пришлось обращаться и какие препоны одолеть, чтобы добиться справедливости – реабилитации одного, помилования другого, пенсии третьему. Но вот герой нашелся и заговорил. Горькая картина встает из его воспоминаний. Боеприпасы кончились, сухари съедены, а они все еще воюют в глубоком тылу у немцев, группками и поодиночке, прячутся в развалинах, нападают и убивают. Поражает в этих людях личная заинтересованность в исходе войны, почти инстинктивная, сильная настолько, что не желает считаться ни с реальным соотношением сил, ни со страхом смерти. Сплетаясь, обе истории – обороны и поисков – образуют единый рассказ о том, как человек по своей воле выполняет свой долг вопреки безнадежным обстоятельствам. В сущности, это и есть тема книги, в ней, наверное, секрет и читательского успеха, и последующих злоключений.

Он получил больше миллиона писем, ответить на них не было физической возможности, пришлось создать специальную команду на телевидении, которая все еще разбирала почту, когда его самого уже не было в живых. Чувство, вызвавшее этот страстный многоголосый отклик, мне кажется, – то самое слезное, очищающее душу умиление, которое испытывает верующий, читая жития. Тут и жадное внимание ко всем страданиям святого в земной юдоли, заставляющее сердце содрогаться от негодования, подтверждая, что добро в загоне, а мир сей лежит во зле, тут и горячая жажда воздаяния, потребность в торжестве высшей справедливости, пусть и запоздалой, но все-таки существующей. Чувство это, родившееся в православном храме, никогда не умиравшее в душе русского человека, и пробудилось с такой силой, хотя автор, герои да и большинство читателей считали себя атеистами.

Как-то в Переделкине Корней Иванович Чуковский, расхваливая отцовскую статью о литературной критике, сказал: «Вот прекрасная вещь, которая стоит всех ваших брестских крепостей».

Не знаю, что отец ответил, но мне он рассказал об этом с усмешкой, в которой сквозили горечь и даже презрение. Чуковский был для него патриархом, он питал к нему любовь и почтение, но в подобном случае не колебался – по его понятиям, то была не бестактность даже, а промах непростительный. Он жил в литературе, говорил на трех языках, читал на пяти, но думаю, что судьба одного живого человека в его глазах перевешивала всю мировую культуру, и к званию народного заступника, которым наградила его молва, относился с тайной гордостью, стараясь его не ронять. Хорошо это или плохо – другой вопрос, тут он следовал традиции, на которой воспиталось не одно поколение русских интеллигентов. Его выбор был сделан.

Андрей Смирнов,

актер, режиссер, сценарист, драматург