В печке уютно потрескивали дрова.

Поэт-сатирик Валерий Кандалин сидел в кресле, вытянув к огню ноги, и благодушествовал.

Лицо у него стало спокойное, круглое, трагическая складка между бровями и ироническая морщина около губ исчезли так основательно, что нельзя было даже припомнить, которая где находилась.

Первый раз в жизни устроился Кандалин с таким комфортом. Первый раз в жизни была у него отдельная комната далеко от детской, и никто не шумел и не мешал ему. Как хорошо можно здесь думать и работать!

Он теперь не несчастный, затурканный, озлобленный писака, приютившийся со своей тетрадкой между швейной машинкой жены и манной кашей ревущего младенца. Он сидит, как настоящий европейский поэт!

И он с гордостью и умилением оглядывался кругом.

– Ну разве я не счастлив!

Вот на столе разложена стопками бумага, большая чернильница полна чернил, на блюдечке лежат чистые перья.

И темы есть очень хорошие: «Юго-Северный Вестник» просит облить ядом двух земских начальников.

А «Голос Солнца» слезно молит уничтожить пером директриссу солянского института для благородных девиц.

Кроме заказных тем, шевелились в голове еще свои собственные, очередные, осенние. Например, так: пошлый господин едет на пошлом извозчике в театр смотреть разные пошлости. А страдающая лошадь везет всю эту команду… гм… везет и думает. Что, бишь, она думает?..

Огонек в печке потрескивает, приятно согревая кандалинские подошвы, и Кандалин положительно не знает, о чем лошадь думает.

– Черт ее знает, о чем она думает! – лениво шепчет он. – И о чем ей думать? Сыта, одета, обута… Ну да, конечно, тяжело возить… А ничего не поделаешь, матушка: все люди работают…

Глаза слипаются. Выскочил уголек из печки, щелкнул по медной бляшке, разбудил поэта.

– О чем это я думал? Да, лошадь. Глупая тема. Лучше уж обдумывать заказные. Во всяком случае, практичнее.

Дверь приотворилась, выглянуло лицо жены. Брови ее приподнялись тревожно.

– Опять благодушествуешь? Очень мило! А между прочим, старший дворник два раза за деньгами приходил.

Но поэт только блаженно улыбался.

– За деньгами? Ты шутишь! Ну, попроси его подождать. Он, наверное, сердечный малый. У него, кажется, такое открытое лицо; впрочем, я не видел.

– Что с тобой сделалось – понять не могу! Ведь ты когда последний раз писал? Когда мы на квартиру переезжали. Я по теткам поехала детей собирать, а ты должен был вещи перевезти.

– Да, да. Я еще картонку потерял.

– Вот то-то и есть. Тогда из-за картонки и написал. А с тех пор ни строчки. Ведь нас с квартиры выгонят!

– Уж сейчас и выгонят! Какая ты, право, хе-хе-хе!

* * *

Через неделю, когда поэт Валерий Кандалин, весело и фальшиво мурлыкая вальс из «Фауста», рассматривал свою физиономию в карманное зеркальце, в комнату вошла жена, мрачная, с заплаканными глазами.

– Дождались! Гонят с квартиры.

– Мм? – равнодушно переспросил поэт, разглядывая свою верхнюю губу.

– С квартиры гонят, вот что. Ну как нам теперь быть, прямо голову теряю! Ну напиши хоть одно стихотворение!

– Мм? – снова переспросил поэт и затем прибавил деловито: – А ведь я говорил, что мне усы не идут. Нет, спорит!

– Совсем одурел! Совсем одурел! – простонала жена.

Поэту стало совестно.

– Ты говоришь насчет стихов? Я, видишь ли, отнес вчера два стихотворения, да редактор не принял. Мы, – говорит, – просили сатиры, а вы притащили какие-то гимны весне. Это, – говорит, – не ваша специальность, а потому слабо. Ну чем же я виноват, когда у них в голове только земские начальники, а у меня в душе весна цветет. Знаешь, даже в тебе сквозит что-то весеннее! Какая-то такая дымка, только внутри, а не снаружи.

Жена всхлипнула.

– Первый раз в жизни уютно устроились, а он тут-то и спятил. Ну опомнись! Возьми себя в руки! Ведь у нас дети!

– Дети – это цветы человечества! – восторженно воскликнул поэт. – Разве мы не счастливы, что они зацвели благодаря нам! Ха-ха-ха!

– Да ведь нас с квартиры гонят! – снова всхлипнула жена, вытирая круглый красный нос и запухшие глаза скрученным в комочек платком.

Но он только хохотал в ответ:

– Эх ты, пессимистка! Красавица, но пессимистка. Бери с меня пример и верь, что жизнь прекрасна!

* * *

Через три дня их и выгнали.