В два часа ночи ее разбудил резкий звонок.

Она вскочила, не сразу поняла, в чем дело. На новом месте всегда так все неладно идет.

Звонок повторился, продолжительнее, настойчивее.

– Ага! Больная звонит. Бегу!

Наскоро накинула свой белый халат, побежала вдоль коридора, застегиваясь на ходу.

В коридоре темно, все двери заперты. Где же ее спальня? Здесь, что ли?

Ткнулась в какую-то дверь. Пахнуло спертым воздухом, кто-то пискнул. Нет, здесь, верно, горничная.

Звонок затрещал снова, раздраженно и злобно. На минутку остановился и потом уже затрезвонил, не переставая.

– Боже мой! Да что же это? Эх, надо было с вечера двери пересчитать.

Но вот мелькнула узкая полоска света. Здесь.

На широкой кровати, широко раскинув тонкие руки в длинных зеленых перчатках, лежало странное существо. Лица у существа совсем не было. Там, где бывает лицо, виднелась только какая-то розовато-серая не то каша, не то глина. Пять дырок обозначали глаза, две ноздри и рот. Рот зашевелился и сказал по-английски:

– Нерс, я вас завтра выгоню.

– Простите, я не могла найти дверь. Вам что-нибудь нужно?

– Мне нужно знать, как вас зовут. Я забыла.

– Лиза.

– Лиза. Мне не нравится Лиза. Я буду забывать. Я вас буду звать Квик. У меня была кошка Квик. Я не забуду.

– Вы меня звали? – сказала Лиза. – Вам что-нибудь нужно?

– Я же вам сказала, что мне нужно было вспомнить ваше имя. Для этого я и звонила. Можете идти. Я вас завтра выгоню.

Лиза пошла к себе. Отсчитала по дороге двери. Хорошо, что ее дверь осталась полуоткрытой, а то бы она, наверное, не нашла свою комнату.

Что же теперь делать? «Я вас завтра выгоню». Ведь это же ужасно! Значит, опять сидеть без места, и денег ни гроша. Вот не везет! Десять месяцев тому назад дежурила у больного старика в отельной комнатушке, спала на полу, схватила воспаление легких. Провалялась три недели, пришла к старику за деньгами – ни старика, ни денег.

– Сын за ним приехал и увез в Берлин.

Потом искала места. Знакомый доктор, милый человек, всегда дававший ей работу, разводил руками:

– Ничего, голубчик, для вас нет. Настала самая злокачественная эпидемия здоровья. Надо подождать.

Вот и ждала.

Наконец прибежал как-то знакомый шофер. Ему сказали, что богатая американка ищет русскую сиделку. Предупредили, что долго там не продержаться, но попробовать можно.

Обрадовалась, побежала.

Дом оказался очень странный. Восемь человек прислуги, и никто ничего толком не знал. Больная оказалась совершенно здоровая, но, по объяснению прислуги, так перепилась, что совсем спятила. Теперь ее пять докторов лечат. Ей семьдесят четыре года, это всем известно. Прислуга меняется каждый день. Живет американка одна. Три автомобиля, два шофера. Всех замотала. Ни днем, ни ночью покоя нет. Месяц тому назад прогнала последнего любовника и совсем одурела.

Пока велась эта беседа, по всему дому звонили звонки, хлопали двери, бегали люди.

Вошла молоденькая горничная, растерянная, с красными пятнами на щеках. За ней прибежала пожилая дама, очень почтенного вида, очевидно, домоправительница. Тоже растерянная.

– Мари! Где Мари? Ах, вот Мари! – обратилась она к молоденькой горничной. – Приготовьте сейчас же серое платье. Мадам хочет…

– Я уже не буду, – отвечала Мари. – Она меня только что выгнала.

– Ну, в таком случае, я пошлю Жаклин, – ничуть не удивилась домоправительница. – А это новая сиделка? Идемте, я вас провожу к мадам.

«Посмотрим, что это за старая ведьма», – думала Лиза, входя в спальню.

Но старой ведьмы там не оказалось. Там была красивая, стройная женщина лет сорока, с удивительными бледно-сиреневыми волосами, покрывавшими ее голову шелковистыми локончиками. Она полулежала в большом кресле, закутанная во что-то волшебно-розовое, а рядом на табуретке примостилась девица в белой блузе и делала красавице маникюр.

– Вы новая сиделка? – спросила она Лизу. – Вы умеете разливать чай?

– Да-а… – удивилась Лиза.

– Какой у вас бестолковый вид. Та сиделка, которую я прогнала, объяснит вам все, что нужно. Как вас зовут?

– Лиза.

– Какое глупое имя. Ну, что же вы ждете? Можете уходить. Марджори, – обратилась она к домоправительнице, – уведите эту гусыню.

Марджори повела совершенно растерявшуюся Лизу вдоль длинного коридора.

– Не обращайте внимания, – успокаивала она ее. – У нее не все клепки на месте. Но платит она хорошо.

– Неужели правда, что ей больше семидесяти? – ахала Лиза.

– Ну конечно, чего же тут удивительного? На морде кожа стянута, на теле все, что разбухло, подрезано, что отвалилось, пришито, ресницы подклеены. Каждое утро приезжают к ней из института красоты две мастерицы, размачивают, разглаживают, раскрашивают.

Лиза удивлялась, качала головой.

Прогнанная сиделка сказала, что надо давать, что вспрыскивать. Старуха была отравлена вином и наркотиками. От подагры у нее распухли колени, и она не может больше танцевать, что ее приводит в бешенство.

– Вот здесь шкап для ваших платьев, – сказала сиделка. – Но не стоит ничего развешивать – все равно она вас скоро прогонит.

Лиза съездила за своим сундучком и водворилась на новом месте.

Проводившему ее знакомому шоферу она рассказала обо всех чудесах американки, и он долго качал головой и пощелкивал языком.

– Вот это жизнь! Вот это я понимаю! Эх, хоть бы недельку так пожить!

Лиза улеглась и стала засыпать, когда снова ее разбудил звонок.

На этот раз хозяйка была не одна. Она сидела на постели, и горничная смывала ей с лица наложенную на него мастику.

– Идите скорее, Шарп. Что вы смотрите? Я же вам сказала, что буду вас звать Шарп. У меня была собака Шарп. Возьмите от этой гусыни лосьон и вымойте мне лицо. Она ничего не умеет. Уходите прочь! Вы! Нет, совсем, совсем уходите прочь из моего дома. Шарп, разбудите Марджори, пусть она вызовет сейчас же шофера, чтобы он увез эту гусыню из моего дома.

В пять часов Лизу снова разбудил звонок.

Американка держала в руках большое круглое зеркало и внимательно рассматривала свой лоб.

– Вы очень долго заставляете себя ждать, Баг. Вы помните – я вам сказала, что я буду вас звать Баг. Это легче всего. У меня была лошадь Баг. Посмотрите, Баг, не нужно ли мне сделать волосы немножко синее?

– Ах, нет, – отвечала Лиза, широко открывая слипающиеся глаза. – Так очень хорошо.

– Вы ничего не понимаете. Знаете, я лучше буду вас звать Джонни Дэф. Это имя моего третьего мужа. Это будет легче всего запомнить.

– Отчего же вы не спите? – вступила Лиза в свои обязанности. – Постарайтесь заснуть.

– Я не могу спать. Мне скучно спать. Уходите прочь, мне с вами еще хуже.

В восемь часов утра пришла массажистка. Ждала до десяти. В девять пришли из института красоты. Ждали до одиннадцати. В половине двенадцатого пришел доктор. Ждал до часу. Все нервничали, все говорили, что время было им назначено, все бегали к телефону, объясняли, умоляли кого-то подождать. В общем, каждый прождал больше двух часов. Перед приемом доктора на кровать постелили бледно-розовое атласное белье.

– Это всегда так, – объяснила Марджори Лизе. – Для докторов – все розовое атласное. Для дневного отдыха – все из красного крепдешина. Для профессора – голубой атлас. На ночь – белый батист. Меняем все три раза в день.

В это утро доктору не повезло.

Американка его выгнала:

– Прочь! Прочь! Уходите прочь!

Доктор вышел, пожимая плечами. Видя новую сиделку, чтобы спасти положение, нахмурился и сказал:

– Она сегодня очень нервна. Я завтра привезу вам новое лекарство.

– Джонни Дэф! – крикнула из спальни американка. – Бегите вслед за доктором и скажите, чтобы он больше не смел сюда приходить! Прочь! Прочь!

В четыре часа пришли три примеряльщицы от модистки, принесли шляпы. Американка очень себе в этих шляпах понравилась, дала каждой девице по сто франков на чай и велела поскорее закончить.

Через час после их ухода она вдруг подбежала к телефону, вызвала хозяйку шляпной мастерской и стала кричать, что шляпы отвратительны, что она от них отказывается, что мастерицы дерзкие и наглые и что она просит немедленно их прогнать, иначе она не закажет ни одной шляпки.

За завтраком, изысканным и великолепным, хозяйка ела с аппетитом, но за последним блюдом неожиданно решила, что все было дрянь, и велела сейчас же прогнать повара.

Пока американка отдыхала в красных простынях, Лиза бродила по дому. Настроение было истерическое. Казалось, еще минутка, и закричит, заплачет, затопает ногами. Хотелось отвлечься, почитать что-нибудь. Но во всем доме не нашлось ни одной книги, ни одной газеты.

После завтрака поехали в банк. Американка из автомобиля не вышла, послала шофера к директору. Тот выбежал без шляпы.

Лиза слышала, как он вполголоса спросил у шофера: «Она сегодня в хорошем настроении?» – и сел к ним в автомобиль. Американка долго говорила с ним о каких-то бумагах и, по-видимому, отлично во всем разбиралась.

Потом поехали выбирать платья в один из лучших домов Парижа. Американка капризничала, издевалась над манекеншами, бранила фасоны неприличными словами, коротко, словно лаяла. Все отвечали ей чарующими улыбками.

Вечером прибежал прогнанный доктор. Американка сказала ему: «Вы ничего в медицине не понимаете». Подарила ему тысячу франков. Проходя мимо Лизы, он смущенно пробормотал: «Большая оригиналка!»

Ночью пошли те же истории. На следующий день выгнала шофера, отказалась от всех заказанных вчера платьев. Лиза вертелась, как на пружинах, откликалась на имена всех кошек, собак, лошадей и мужей своей хозяйки и урывала минутку, когда можно было сбегать к себе в комнату, повалиться на постель и поплакать.

«Я не могу уйти. Мне есть нечего. И нечего послать матери. У меня мать умирает. Я не могу уйти».

В четвертую ночь, под утро, когда ее разбудили в пятый раз только для того, чтобы спросить, отослать ли зеленую шляпу или оставить, она вдруг села на кресло у кровати и, спокойно глядя прямо в лицо американке, сказала:

– Я сегодня уйду от вас. Я больше не могу.

Та молча, с большим удивлением, смотрела.

– Я не могу. У меня нет морального удовлетворения.

– Чего нет? – с любопытством переспросила та и потом повторила, удивляясь и словно радуясь новинке: – Мораль-ного удовле-творения.

– Я сиделка, мое дело ухаживать за больными, облегчать страдания, – медленно и толково объясняла Лиза. – А у вас я совсем замоталась, и все по пустякам. Я готова в десять раз больше работать, но настоящую работу. А ведь вы измываетесь над людьми за свои деньги. Я этого не могу. Душа болит.

– Душа? – радостно удивилась американка. – Значит, это вам мешает?

– Н-не мо-гу! – прошептала Лиза и всхлипнула.

– Ну, ну, идите, – все так же удивленно проговорила американка и тихонько дотронулась до ее плеча.

Лиза не могла уснуть. Ей все виделось удивленное лицо американки.

– Нет, она все-таки что-то почувствовала. Что-то до нее дошло. Она человек, – человек, испорченный богатством и раболепством, но душа у нее есть.

И ей представилось, как она пробудит эту душу, направит нежно и ласково на доброе и светлое.

– Люди или бедны, или жадны. Вы только это в них и видели, только тем и занимались, что мучили их вашими деньгами. И вот смотрите, я, нищая, отвергла их и ухожу.

И ей снились приюты, богадельни, больницы, созданные преображенной американской душой.

Она плакала от счастья.

– И все это, в сущности, сделала я.

Под утро она заснула, заспалась, вскочила, испуганная, но, вспомнив о «перевороте», радостно побежала к своей хозяйке. Но у дверей ее спальни остановилась. Остановил ее голос американки, громко и отчетливо говоривший:

– …чтобы прислали новую. Эту, русскую кобылу, я сегодня ночью выгнала. И не давайте ей за две недели вперед, как заплатили той гусыне. Она прожила всего четыре дня, она истрепала мне все нервы, она дура, она хуже той воровки, которая унесла мое кольцо. Вон ее из моего дома. Вон! И чтоб не смела… и чтоб не смела…