А холодные эти края, в которые авиалайнер через несколько часов занес Мечетного, продолжали удивлять.

Во время короткой стоянки на аэродроме большого заполярного города в самолет ввалилась компания дюжих громкоголосых парней. В салоне стало тесно. Запахло крепким мужским потом, нестираной одеждой и сивушным духом. Новые пассажиры были странно, почти одинаково одеты: в меховых куртках, в шапках с длинными, опущенными вниз наушниками, в штанах черного бархата, заправленных в сапоги, голенища которых были сосборены гармошкой. Один под мышкой прижимал транзисторный приемник, исторгавший во всю свою электронную мощь какой-то концерт.

Вновь прибывшие расселись тоже кучно и, громко переговариваясь, наполнили чинный салон прекрасного авиалайнера хмельным бестолковым шумом.

– А это что за птицы? – спросил Мечетный у соседа, вернувшегося на свое место.

– Бичи, – усмехнулся тот. – Не слышали такого слова?.. Бичи за длинным рублем летят.

– Бичи? Что это такое?

– Так их тут зовут. Портовое словцо. Вероятно, происходит от английского бич – пляж, – пояснил сосед. – Перезимовали в благоустроенном городе, капиталы свои порастрясли, и вот весной к ледоходу летят в Арктику. Там ведь с началом навигации рабочие руки дороже золота. Ребята дюжие, большие деньги зашибают… Как птицы. Осенью на юг, весной на север.

– И всерьез работают?

– А как же. Сначала всю водку, какая есть, выпьют, потом одеколон, потом лекарства, что на спирту, а когда и это кончится да карманы опустеют, еще как работать-то примутся.

А между тем те, кого Трофимов назвал «бичами», расстегнули свои синие аэрофлотские сумки, и бутылки пошли по кругу. Поднявшийся шум совсем заглушил тихий свист моторов, взметнулась разудалая песня, и один из парней вдруг пошел вприсядку в проходе между кресел. В сетчатой своей люлечке проснулся и запищал младенец. Молодая мать, прижав его к себе, со страхом поглядывала на разгулявшуюся компанию. Мечетный вскочил было, чтобы прекратить хмельное безобразие, но многоопытный сосед остановил его:

– Не надо, не вмешивайтесь. Ничего хорошего не выйдет, Тамара их сейчас без вас успокоит.

И действительно, из пилотской кабины вышла статная белокурая красавица. Решительным шагом подошла она к веселящейся компании, встретившей ее, как старую знакомую.

– Тамара… Все летаем, на приданое зарабатываем? – послышалось со всех сторон.

– Прекратить! – скомандовала она своим густым контральто.

Как изваяние, стояла она в проходе. И произошло невероятное: компания вдруг стихла.

– Тамарочка, детка, зачем так строго? Мы же хорошие, мы пассажиры Аэрофлота. Нас любить и холить надо, – пропищал плясун, протягивая к ней руки.

– Сядь! – Стюардесса неуловимым движением своих больших рук бросила его в кресло. – Сядь и сиди. Слышишь?.. И вы, чтобы сидеть у меня тихо, а то всех выброшу в следующем аэропорту.

Должно быть, угроза была реальной. Новые пассажиры стихли и даже попытались завести с девушкой разговор.

– Как там, на реке?.. Не рано мы поднялись? Работа есть?

Стюардесса присела на ручку кресла и спокойным, доброжелательным голосом поддержала деловой разговор.

– Видели, что такое Тамара? – не без гордости, даже будто хвастая, сказал Трофимов. – Ее весь Север знает. Спортсменка. Какой-то там рекорд держит. А между прочим, что особенно удивительно, но и важно, знает приемы самбо.

А Мечетный думал: да, в суровом этом краю Тамарам только и жить. А каково-то тут маленькой Анюте с ее детским голоском? Что же это занесло ее сюда, где полгода день, полгода ночь? Как она может жить и работать среди таких вот «бичей»?

Он смотрел в окно: синь, синь, синь до горизонта, до самого того места, где снежные пустыни почти незримо сливались с таким же небом. Ни дорог, ни домов, ни деревьев… Какие обстоятельства заставили Анюту ехать сюда, в этот холодный край, кажущийся сверху мертвым?

И еще думал Мечетный, поглядывая на своего соседа, который мирно спал и даже прихрапывал, сложив в трубочку свои толстые губы. Думал, как же это он, Мечетный, никогда не пускавший постороннего в свою душу, Мечетный, считавший себя гордым, привыкшим в одиночку переживать свои радости и горести, так вот, вдруг, раскрылся перед этим полярником, ввел его в курс своих сердечных дел? Что же такое с ним, Мечетным, творится? Неужели стал меняться характер? Почему? К добру ли это?

Он никогда как-то не задумывался, над тем, почему, собственно, живет бобылем? Почему так яростно дорожит мужской свободой? Имеет благоустроенную квартиру, но не имеет гнезда. Почему не женился, хотя теперешнего его заработка хватило бы и на большую семью? Почему даже не привязался ни к одной из женщин, с которыми сводил случай? А ведь не одна была на его пути. Разной внешности, разных характеров. Они ненадолго входили в его жизнь, но так же легко и выходили, не оставив следа. Почему?

И вот теперь эта Серафима. Умна. Заботлива. Даже слишком заботлива и недурна собой… Живут на разных квартирах, ведут разное хозяйство. Совсем ведь недавно, вчера, думалось: вот и хорошо. Не примелькаешься, не надоешь… У нее определенные способности к точным наукам. В его лаборатории она не последний человек. Мечетный помогает ей работать над кандидатской. А она помогает ему при случае проводить сложные расчеты. Полное согласие. О чем еще мечтать? Чем не пара? Лабораторная общественность их давно уже поженила и даже объясняет их жизнь врозь нежеланием терять одну из квартир. Лабораторный вахтер иногда подзывает его к телефону.

– Владимир Онуфриевич, вас супруга требует…

Да и сама Серафима. Сколько уж раз заводила разговор о том, что не пора ли им съехаться, хотя бы для удобства совместной работы. Но он резко встречал эти ее попытки. Он даже боялся, что их странный холодный роман, который он для себя научно определял как «симбиоз взаимополезных существ», станет браком, а Серафима превратится в жену. К чему нарушать равновесие их отношений, которое казалось ему устойчивым и вполне его удовлетворяло?

Так все-таки почему же, проживший уже половину жизни, он до сих пор не устроил эту жизнь, как все люди? Он никогда не горевал об этом. И в первый раз всерьез задумался лишь после того, как этот «полярный медведь» дал на это, должно быть, единственно правильный ответ: любить по-настоящему человеку дано один раз. Да-да, наверное, так и есть. Тут, в самолете, несущем его над далеким северным краем, он понял: Анюта, все ушло в Анюту! В последние годы он в сутолоке жизни и дел своих ее даже и не вспоминал.

Но, должно быть, подсознательно мерил всех женщин Анютиной меркой… Эх, только бы ее отыскать, увезти из этого пустого, холодного края!.. Вот тогда он, может быть, и заживет, как все люди.

С этой мыслью Мечетный уснул, а во сне он увидел Анюту в пушистой меховой парке, в унтах. Она шла по снегу ему навстречу, вытянув руки. Он знал, это Анюта, он различал даже кожаную аппликацию и вышивки по подолу парки, но лица не видел. Вместо лица в капюшоне парки вырисовывалось белое пятно. И все-таки это была Анюта, он это знал, и она шла ему навстречу.

Когда самолет, погасив скорость, коснулся колесами мерзлой земли и, подрагивая крыльями, побежал по не очень ровной посадочной площадке, Мечетный проснулся с ощущением большой радости. Ну да, скоро, может быть, сегодня или завтра или послезавтра он увидит Анюту уже не во сне!

В этом краю, куда авиалайнер доставил Мечетного за пять с половиной часов, было, должно быть, все необычно. Необычное начиналось уже на трапе. В белесом небе невысоко стояло бледное, будто пригвожденное к этому небу малокровное солнце. Кругом бело. Ничто не нарушает и не разнообразит этой девственной белизны, разве что посадочная полоса, выутюженная бульдозерами и разъезженная колесами отлетавших и приземлявшихся машин.

В дверях у трапа возвышалась, именно возвышалась Тамара. В своем складном синем мундире, хорошо обрисовывавшем ее фигуру, в форменной пилотке, надетой набок и едва державшейся на кипе волос, в белых перчатках, она мило улыбалась положенной по правилам Аэрофлота улыбкой, провожая пассажиров. Когда мимо нее очередью проходили протрезвевшие и притихшие «бичи», она и им отвесила такую же точно улыбку, и парень с транзистором, которого она столь энергично усадила в кресло, с опаской прошел мимо нее и уже снизу, с земли, крикнул:

– Летайте самолетами Аэрофлота – быстро, комфортабельно и удобно! – и, подмигнув, добавил уже издали: – Благодарю за внимание.

И встречающие, толпой подошедшие прямо к трапу, были необыкновенные. Молодую мамашу в маркизетовом платье с ребенком, погруженным в меховой кокон, встретил офицер. Тут же у трапа он набросил ей на плечи пушистую меховую шубку, надел ей на голову шапку и, получив от нее в подарок березовый веник и несколько тюльпанов, еще сохраняющих московскую свежесть, растроганно и благодарно поцеловал ее.

Парни в черных бушлатах из чертовой кожи прямо-таки повысыпали из самолета и, минуя трап, спрыгивали на землю с ловкостью обезьян. Соседа Мечетного, который был, по-видимому, в этих краях крупной фигурой, встретило несколько человек.

Они обнимали его, целовали со щеки на щеку, трясли ему руку так, будто хотели ее оторвать.

Еще в самолете Трофимов достал из рюкзака унты, шапку с длинными ушами и сразу стал похож на всех тех, кто его встречал. Он тут же вручил всем по венику, и один из встречавших, прижав к сердцу веник, растроганно проговорил:

– Не забыл нас, Александр Федорович: обычаев наших не забыл. А я тут как раз финскую сауну соорудил. Таких саун и у вас, в Ленинграде, нет. Такой температуркой угощу, сразу кило-два оставишь. Всласть попотеем вместе.

– Тянет она-то, тянет, Арктика, – сипел немолодой человек с костистым, будто состоящим из углов лицом, у которого на голове была старая морская фуражка с большим крабом. Все называли его капитаном…

Мечетный в своем щегольском плащике и берете одиноко и растерянно стоял у трапа. Военный вездеход увез молодую мамашу с младенцем. На грузовой полуторке уехали полярники. Кого-то умчала оленья упряжка, а Мечетный, о котором все позабыли, топтался с чемоданчиком в руке и, чтобы согреть уже замерзающие ноги, притоптывал в своих тонких туфлях, одинокий и странный среди этих загорелых тяжелым арктическим загаром людей, знавших и понимавших друг друга с полуслова, связанных делами или судьбой, он чувствовал себя белой вороной и не знал, что ему делать.

Но когда были произнесены все приветственные слова, закончился обмен поцелуями и звучными шлепками, Трофимов рекомендовал его встретившей компании:

– Мечетный, Владимир Онуфриевич Мечетный, герой Одера. В Арктике, как видите, салага. Прибыл с весьма деликатной миссией. Хороший человек, прошу любить и жаловать.

Крепко, очень крепко умели жать руку эти арктические люди. Последним подошел к нему костистый человек в морской фуражке с крабом, которого все называли капитаном, и надсадно просипел:

– Садитесь со мной, довезу.

– Мне бы, знаете ли, куда-нибудь в гостиницу или какое-то общежитие, что у вас тут есть для приезжих?

– Довезу куда надо, – сипел капитан и протянул Мечетному шапку и меховую куртку. – Оденьтесь, Арктика – старуха серьезная, шуток не любит.

– Но у вас же у самого?..

– Я не новичок, я с Арктикой на «ты», я здешний аборигенец, – сипел капитан.

– Аборигенец, аборигенец, – смеялся Трофимов, с трудом втиснувшийся в тот же вездеход. – У этого аборигенца судьба такая, какую и Джеку Лондону не доводилось описывать.

– Куда? – спросил шофер, молодой парень со смуглым плоским лицом и узкими раскосыми глазами.

– К Цишевскому, Ваня, к Цишевскому.

– Мне бы в гостиницу… Если, конечно, по пути, – деликатно попросил Мечетный.

– К Цишевскому! – даже не поглядев на него, повторил свое приказание капитан.

Они с Трофимовым оживленно разговаривали о каких-то непонятных Мечетному вещах, о ледовой обстановке, о ледоломе, который вот-вот может начаться на основных руслах дельты. Обсуждали весенние прогнозы погоды. Мечетный в разговоре участия не принимал. Он наклонился к слюдяному окошку машины и смотрел на странный, непривычный пейзаж. Вездеход шел на большой скорости по прочной снежной дороге, едва различимой на целине. Обогнали тех, кого Трофимов назвал «бичи». Они цепочкой тянулись по этой едва видимой тропе. Впереди шел парень с транзистором под мышкой. Приемник оглушительно ревел, возмущая снежную тишину Арктики.

– Раньше-то с гармошкой ходили, а теперь вон – электроника! – надсадно прохрипел капитан и скомандовал шоферу: – Ваня, притормози! – Высунувшись, он крикнул ребятам: – Давайте прямо в порт, к Щербакову.

– А какие деньги платить будешь, начальник?

– Хорошие деньги. Советский рубль.

– Сирот не обидите?

– Что же вы, меня не знаете?

– Знаем, знаем… А как у вас насчет пожевать?

– С голоду не помрете.

– А выпить?

– До начала навигации хватит… Трогай, Ваня! – Капитан усмехнулся: – Слетаются гуси-лебеди… Работать умеют, а вот настоящего пролетариата из них никак не сделаю, сплошные пережитки.

Поселок, который Мечетный представлял себе как скопление яранг, показался настоящим, хотя и своеобразным городком.

Двухэтажные бревенчатые дома стояли как бы на цыпочках, приподнятые над землей. «Вечная мерзлота», – догадался Мечетный. На снежной равнине тренировалась футбольная команда, обычно тренировалась, как, скажем, в Москве или в Киеве. Но футболки и трусы игроков были надеты поверх лыжных костюмов, а вратарь топтался у ворот в мягких собачьих унтах. Из большого и тоже приподнятого над землей на сваях здания выплеснула на улицу детвора. Мальчишки, как все мальчишки на земле, шумели, толкались, радуясь окончанию школьного дня. На большинстве были шубки, раскрасневшиеся от мороза лица выглядывали из меховых пушистых капюшонов. На перекрестке стоял милиционер, у которого поверх мундира была наброшена доха.

– К Цишевскому, Ваня, не забыл? – напомнил капитан, отрываясь от спора о ледовой обстановке этой весны.

– Александр Федорович, мне бы лучше прямо в райком, – попросил Мечетный, еще в Москве решивший начать поиски с районного комитета партии.

– А сейчас там только разве дежурный. Все в тундре. Весна. Оленей перегоняют. Первый еще третьего дня уехал «на оленей»…

– Но мне надо устроиться с ночлегом.

– На ночлег я вас сейчас и отвезу. Хороший ночлег. Можно сказать, московский. И машину завтра дам. До Рыбного тут не очень далеко. Вон Ваня вас и отвезет. Не бросим, не бросим! В высоких широтах людей бросать не принято.

Должно быть, Трофимов уже успел рассказать капитану о цели путешествия Мечетного. Во всяком случае, этот загорелый сиплоголосый моряк явно проникся к нему симпатией и интересом.

Заполярный городок напоминал Мечетному молодые городки, рождавшиеся в последние годы во множестве в его родных краях. Да и город, где он теперь жил, город с высокими домами, троллейбусом, торговым центром и всякими учреждениями, приличествующими каждому новому советскому поселению, пять лет назад был таким же, как этот, – стандартные рубленые двухэтажные дома, улицы, едва намеченные строем этих домов, и конечно же огромная пустынная площадь, которую обступали такие же деревянные здания размером побольше, райком, райисполком, универмаг, книжный магазин, клуб, школа. Но в отличие от своих уральских сверстников, прочно стоявших на земле, заполярный городок этот был весь как бы на ходулях, и все коммунальные коммуникации – водопровод, канализация, газ – тянулись над землей на деревянных стойках, окутанные войлочными кожухами.

Машина остановилась около одного из таких стандартных домов.

– А Цишевский когда отбыл? – спросил Трофимов, мягко вываливаясь из машины и разминаясь с дороги.

– Недели две назад, – просипел капитан, поправляя на голове свою морскую фуражку.

– С семьей?

– Ну, конечно, с женой и детишками… У него полярный двухмесячный отпуск.

– И куда же?

– Да куда-то на юг, на Кавказ – в Сочи или Гагру. Теплой водичкой кости отпаривать.

– А то, что мы к нему без спросу, ничего?

– У нас, Александр Федорович, порядок прежний.

Вошли в подъезд, поднялись по лестнице. Капитан приподнялся на носки, откуда-то сверху, из щели в бревнах, извлек ключ и отпер дверь.

– Ну, как говорится, милости прошу от имени Цишевского.

Они оказались в современной и немаленькой квартире, обставленной новой мебелью. На столе под торшером лежала записка: «В холодильнике кое-что есть, не стесняйтесь. Радиолой прошу не баловаться».

– Ну вот мы и дома, – сказал Трофимов, стаскивая в прихожей свои полярные доспехи: бушлат, шапку и унты. – Здорово замерзли? Ничего, сейчас согреемся.

Он вышел, и сразу же электрическая печка, стоявшая в комнате, которая, вероятно, служила гостиной, стала интенсивно источать тепло.

– Как же это без хозяев… Вроде бы не полагается. – Мечетный все еще нерешительно топтался в прихожей.

– Вы где? В Арктике. Тут свои законы. Читали у Джека Лондона, как всякие там золотишники останавливались в попутных хижинах, где для них всегда были припасены дрова. Дров-то, видно, Цишевский не запас.

– Электричество электричеством, а за дровами сходить придется. Это мы сейчас и сделаем! – Но в дверях Трофимов столкнулся с маленькой женщиной в пестром байковом халатике.

– Александр Федорович, вы? – радостно воскликнула она. – А я слышу, у Цишевских ходят. Думаю, кто бы это такое пожаловал. Они уехали…

– Знаю, знаю, Зоенька, знаю. Мне в Ленинград звонили, приказали вам кланяться… А это вот Владимир Онуфриевич Мечетный, прилетел к нам судьбу искать…

– Вам тут ничего не нужно?

– Нет, нет, спасибо, не беспокойтесь. Здесь все на ходу. Закуска есть, а штопор и все, что к нему положено, с собой возим.

– Только если дрова сожжете, чур опять наколете.

– Непременно, а как же? Законы Арктики не забыты.

Маленькая женщина исчезла за дверью.

– Кто такая? – спросил Мечетный. Голос этой женщины своими инфантильными интонациями напомнил ему Анютин.

– Соседка. Жена механика с электростанции. Учительница.

Трофимов принес несколько охапок дров, ловко с одной спички затопил заледеневшую печь, принес из магазина всякой снеди. Полированный стол был тщательно застелен газетами. Квартира без хозяев, стол, накрытый газетами, поллитровка, извлеченная из рюкзака и тут же вспотевшая на столе, – все это напомнило Мечетному безыскусные гостевания в чужих квартирах, оставленных хозяевами во фронтовой полосе, и мысли его снова вернулись к Анюте. Она была где-то здесь, недалеко, рядом. От нее отделяли всего несколько часов езды. Хотелось, очень хотелось говорить об Анюте, порасспросить о ее житье-бытье, но полярники были увлечены своими делами, своими новостями, своими заботами, и просто неудобно было их перебивать.

После того, как бутылка опустела, капитан, который, как оказалось, вовсе и не был капитаном, а руководил большим заполярным портом, прервав разговор, сказал сам:

– Слышали, слышали мы об этой вашей симпатии. В газетах о ней писали. Действительно, лихая баба: школьников из ледяной полыньи вытащила.

– Вы ее знаете? – заволновался Мечетный, бросая на моряка благодарный взгляд.

– Знать не знаю, но наслышан… Они, геологи, тут уже второй сезон копаются и что-то такое, неназываемое, но весьма полезное нашли.

– А что в газете писали?

– Да уж и не помню подробностей, признаюсь, читал рассеянно. В эти дни у меня горячка на пристанях была, в самый ледостав это случилось. Уж потерпите как-нибудь, а завтра утром Ваня вас в Рыбачий доставит. Все и узнаете.

Трофимов зевнул, потянулся так, что затрещали кости, пошуровал в печке угли, закрыл трубу и, извинившись, направился в другую комнату.

– Пора и на покой, глухая ночь на дворе, – сказал он, открывая дверь, хотя в окно все так же светило белесое малокровное солнце. Только светило теперь в окно с другой стороны комнаты. Через минуту из спальни донесся богатырский храп. А моряк задавал вопросы, поощряя Мечетного к разговору.

– Не надоел я вам? – спросил Мечетный.

– Нет-нет, что вы! Так вы и не знаете, какова собой-то была эта ваша Анюта? Как же это все так?

– Так я ее видел только на фронте, но, признаться, не обращал на нее внимания, вот и не запомнил.

– Увидите, может, и не узнаете?

– Все может быть, все может быть!

– Да, ситуация… Я бы и сам с вами поехал. Очень захотелось мне ее повидать, да нельзя отлучаться, лед уже поголубел, вот-вот тронется. Работы невпроворот.

– Давно вы здесь?

– Давненько. После войны. Воевал на Севере. С флота сюда и пришел. Здесь он теперь, мой дом.

– И на Большую землю, как здесь у вас говорят, не ездите?

– Не к кому ездить.

– Вы женаты?

– Да как вам сказать…

И, отвечая на откровенность откровенностью, сиплоголосый этот человек рассказал Мечетному свою историю. Демобилизовавшись, вернулся в Мурманск к жене, ютившейся в довоенной маленькой комнатке. Завербовался в Арктику подкопить на домашнюю обстановку, на покупку кооперативной квартиры. Поднакопил, квартиру купил и обставил. Казалось бы, что еще? Но вдруг заболел болезнью, считавшейся неизлечимой. Почти лишился голоса. Врачи только вздыхали, давали уклончивые ответы, предписывали строгий режим, покой. А тут весна. Начиналась полярная навигация, пора, когда истинных полярников неудержимо тянет в высокие широты. Не стерпел. Плюнул на предписание врачей и уехал вот в этот самый город. И как это ни странно, к удивлению медиков, то ли полярный пронзительный морозный воздух, то ли нелегкое существование не вылечили, конечно, а приостановили болезнь. Только голос вот не вернулся. И теперь который год здесь, работает, командует большими делами, сипит, конечно, как паршивый гудок на старом катере, но ведь ему не петь арии Ленского, а для общения с портовым народом сипение не помеха.

– Даже и помогает в разговорах с такими вот молодцами, как ваши сегодняшние спутники.

– А как же семья? Жена, дети тут, с вами?

– А семьи нет! – Моряк сидел, задумчиво постукивая ногтями пальцев по крышке стола. – Жена мне сказала: всю войну я была хорошей солдаткой, а в мирное время не желаю. Не выдержу… Я на нее не в обиде. Понимаю. Не каждая женщина такое выдержит. – Моряк встал, надел свою фуражку, темную форменную шинель. – Ну вот и я вам свое рассказал. Поздно. Вернее, рано. Три утра. Увидите свою Анюту, передайте ей привет от старого кадрового бобыля. Ложитесь-ка спать, я сейчас вам окно зашторю.

Три утра! А за окном все так же светло, за окном жил день, круглосуточный весенний день Арктики.