Два события: заработал наконец автоклав, и похоронили нашего Василька.

Автоклав пускали с той же торжественностью, с какой когда-то вводили в строй Днепрогэс. Речей, правда, не говорили. Но когда круглая блестящая штука, приспособленная Петром Павловичем для дровяного отопления, засвистела, и манометр показал нужное давление, Мария Григорьевна даже прослезилась, а больные, хотя большинство из них, конечно, и не понимало, что это за машина и для чего она нужна, шумели, галдели, жали руки мастеру. Он принимал эти благодарности торжественно и важно. Об оплате он даже и не заикнулся, и это как-то примирило меня с представителем возрождающейся частной инициативы. Не только меня, но и ребят. Они даже отправились провожать деда, но, не доходя до домика, он завернул их обратно: дескать, летают самолеты, можно попасть под бомбежку.

Василька похоронили тихо. Наш Дроздов, невысокий, сильный дядя, у которого голова будто бы всажена в могучее туловище, кажется, начисто излечившийся после тяжелого ранения в пах, сколотил из топчанных досок гроб, а утром отправился на кладбище и выдолбил в мерзлой земле могилу. Гроб привязали полотенцами к санкам, и мы двинулись по знакомой уже дороге: Зинаида, Мария Григорьевна, да я, да Домка со Сталькой. Я говорила уже тебе, Семен, что путь к кладбищу теперь лежит мимо вашего дома. И опять как-то бросилось мне в глаза, что к калитке ведет аккуратно расчищенная тропка, что окна не замерзли, а над трубой – дым. Словом, мастерская у Петра Павловича явно процветает. Впрочем, какое мне до этого дело.

А вот кладбище, в особенности последний отрезок дороги, это мне запомнилось. Как только прошли людные кварталы, то справа, то слева стали попадаться какие-то маленькие холмики. Сначала не обращали на них внимания, но один такой холмик оказался у самой тропинки, и Сталька вдруг взвизгнула:

– Ма, рука, смотри – рука!

Действительно, рука с развернутой ладонью тянулась прямо к тропе. Тонкая, прозрачная, будто вылепленная из воска.

– Что ж, иные не довозят. Выбьются из сил и оставляют хоронить деду морозу, – вздохнула Мария Григорьевна.

Ну, а на кладбище я пожалела, что взяла ребят с собой. Здесь кто-то все-таки пытался поддерживать порядок: мертвые, как дрова, были сложены под навесом у ворот. Дроздов недаром трудился с рассвета, мы похоронили нашего Василька по всем правилам. Опустили гроб в глубокую яму, забросали малыми комьями земли. Даже когда комья загрохотали о крышку, никто не плакал. Зинаида стояла неподвижная и тоже не плакала. Но возвращаться с нами отказалась. Наказала только Марии Григорьевне:

– Пригляди за девчонкой, а я с ним побуду…

И мы ушли, оставив Зинаиду на кладбище одну среди снегов, у черного продолговатого холмика.

Вечером она не вернулась. И я уже ругала себя за то, что оставила ее там… Даже поделилась своими опасениями с Марией Григорьевной. Но та сидела возле автоклава, с упоением слушала, как шумит и булькает в его сверкающем животе, и ответила только:

– Вернется. Девчонка здесь. Она от нее не уйдет.

Примерно в полночь, когда все спали, скрипнул блок входной двери. Подумав, уже не немцы ли нагрянули, я быстро стала одеваться. По потолку метался отсвет ацетиленовой лампы. Слышался тревожный голос тети Фени:

– Кто, кто там?

– Король жонглеров и эксцентриков, народный артист Приморского района Феодосии один-Мудрик-один.

Он стоял, облепленный с головы до ног снегом. Небольшая пушистая елка, которую он держал, тоже белела и даже сверкала в мертвом зеленоватом свете. Не знаю уж почему, я очень обрадовалась, бросилась к нему. Стала трясти его холодные, мокрые руки.

– Ой, какое чудное деревце! Вот спасибо-то вам! Как вас благодарить?

– А вы и не благодарите, доктор Верочка. Дайте ручку поцеловать. – И рука моя ощутила шелковистое прикосновение его каракулевых усов.

От елки да и от него самого тянуло свежестью, лесом, метелью, снегом. Вдруг вспомнилось комсомольское рождество, которое мы когда-то проводили с тобой, Семен, у церкви девичьего монастыря, что был между «Большевичкой» и «Буденновкой». Ребята из клуба «Текстильщики», наряженные в какие-то белые хламиды и черные мешки, изображали святых и чертей, вспомнила даже глупейшую частушку, которую мы тогда горланили:

А потом густо повалил снег, и мы, позабыв и бога, и чертей, и религию, с которой надо бороться, и атеизм, который надо было утверждать в сознании масс, – все мы – святые и черти, попы, монахи, керзоны и Пуанкаре – с хохотом и визгом неслись на санях с горы к речке Тьме под торжественный звон могучих колоколов, под пение хора крестного хода и катались в снегу, как щенята… Как хорошо, легко и бездумно тогда жилось. Все ясно и определенно, никаких сомнений, никаких проклятых вопросов… Все это разом напомнила мне елка, на ветвях которой уже сверкали капли растаявшего снега.

– На улице хорошо?

– Погода – смерть немецким оккупантам! – Мудрик вытирал ладонью капли растаявшего снега со своей каракулевой растительности.

– Подождите, Мудрик, я сейчас оденусь.

Сама не знаю, что со мной сделалось, побежала к себе, нашла пальто, накинула платок и, даже опередив Мудрика, выбежала из подвала. Метель крутила, вертела, бросала в лицо снежные хлопья. И было при этом так тихо, что, честное слово, я слышала, как они с мягким звуком ложатся на рукава, на воротник. Кругом – ничего, кроме крутящегося снега, и ощущение – будто подхватило тебя и ты летишь, летишь куда-то вверх. Ни забот, ни хлопот, ни мысли о будущем, ни прошлых, ни грядущих бед. Только вот это кручение снега, эта свежесть морозной зимы.

– Мудрик, о какой елке вы говорили тогда с Василием Харитоновичем?

– Я говорил? – настороженно переспросил Мудрик, явно желая уйти от этого вопроса.

– Вы, – настаивала я. – Помните?

– А, это у полковника, что ли? – делано припомнил он. – Так вот об этой самой. О той, которую принес.

– Нет, не об этой. Я знаю. Мне Василий Харитонович сказал. – Приятно было наблюдать явное смущение этого принципиального наглеца.

– Вы меня за лонжу не дергайте, – сердито произнес Мудрик. – Думаете, если вы вышли со мной на снежок постоять, так у меня шарики за ролики закатятся…

– Вы меня в комендатуре видели?

– Ну, а как же, с той самой, дамой-раскладушкой.

– Поэтому и не верите?

– В кого Вовчик Мудрик не верит, тот лежит на столе в картонных тапочках… А вы не обижайтесь, доктор Верочка, задумал Мудрик такое тройное сальто слепить, какого ни один манеж не знал.

– А что такое сальто?

– О-о-о, это видеть надо…

– Ну, так что же за тройное сальто вы задумали?

– Сказка Андерсена и братьев Гримм. Смертный номер под куполом без лонжи.

– А что такое лонжа?

– Веревка такая, которой циркач страхуется.

Мы вели этот пустой разговор, и как-то трогательно было наблюдать его смущение. В кипении метели я нащупала его руку и пожала. Пожала и испугалась. Он вцепился в нее обеими руками, прижал к губам, а губы у него были горячие, требовательные. Испуг парализовал меня.

– Тогда вы мне по фотографии, – твердил он, будто задыхаясь от быстрого бега. – Кто бы другой, я б из него его самого вышиб, а вы… Нате вот, Вера Николаевна, ударьте. Ударьте что есть силы, спасибо скажу…

Но вдруг насторожился, напрягся, как охотничий пес, делающий стойку. Сунул руку в карман куртки и прыгнул в метельную мглу. Раздалось приглушенное:

– Ложись, в куски разнесу. – Потом смущенно: – Ты, Антон? Не прячься, думаешь, не вижу? – Он свистнул по-своему: – Фю-фю-фью…

Ответного свиста не было. Мне показалось, что за шевелящейся занавесью снега я расслышала приглушенный, точно бы детский, плач. Стало очень не по себе. Нащупала рукою дверь и сошла вниз.

Вот это, называется, подышала свежим воздухом.