Сам факт научного глубокого изучения американским профессором феномена героизма советской девочки Зои Космодемьянской в 1941 году на фоне не прекращающейся вокруг ее подвига свистопляски российских медиавитий выходит за пределы обычного научного интереса и задевает (даже страшно произнести) ноосферу человеческого разума. В ней, ноосфере, как на жестком диске, сохранены эпические герои всех времен и народов для напоминания каждому нарождающемуся поколению, что мир состоит не только из удовольствий, красоты, радостей и вкусностей, но и постоянного труда, усилий воли, интеллекта и даже жертвенности во имя того, что любишь.

О подвиге Зои я узнал из черной тарелки репродуктора под потолком в простенке, куда десятилетнему пацану надо было подставлять табуретку, чтобы разобрать сквозь хрипы и скрипы, о чем вещает Левитан. Сейчас, свыше семидесяти лет спустя, я не могу передать точное свое ощущение от этого новостного сюжета и отличие его восприятия от, скажем, знакомства с двенадцатью подвигами Геракла из книжки, которую тогда читал, но могу ручаться, что на tabula rasa того мальчишки военного времени рядом записались Геракл и Зоя.

В 1946 году, когда мне наконец исполнилось 14 и я вступил в комсомол, на школьном диспуте «Что такое героизм?» с религиозным экстазом юного атеиста молился новым образам святых – героев-молодогвардейцев, Матросова, Чайкиной, Гастелло, Талалихина и, конечно, Зои. Ее к тому же носил в мальчишеской «святыне сердца» еще и как образец женской красоты.

Миф? За годы жизни в многочисленных диспутах о мифах образ святой Зои неизменно всплывал как неоспоримый аргумент реальности самопожертвования ради высокого смысла. Зоя реальна, как любая «девчонка из соседнего двора». Реальна ее ужасная казнь. За бескомпромиссность в столкновении с врагом. Из своей не такой уж далекой «святости» она сегодня каждому задает реальный вопрос: признаешь ли рубежи, когда «Ни шагу назад!», или всегда возможны компромиссы?

И каждому для ответа приходится искать в себе свою «святыню сердца», которая сама заставит сделать два шага вперед к Зое из «тьмы низких истин». Но ужаснее ужаса казни отсутствие ужаса у человека, не обнаруживающего в себе подобного святого уголка: у кого нет «гормона героизма», кому не дано даже представить реальность самопожертвования. Этот человек с самодовольной самоуверенностью «здравого смысла» будет называть любой героизм мифом. Да, жалок он!

Я не стану сейчас уходить в дефиниции о «героизме» крупного вора или «самопожертвовании», например, какой-нибудь современной шахидки, корыстно обменивающей свою реальную жизнь на внушенные ей райские кущи. Думаю, нет необходимости доказывать несравнимость религиозного фанатизма с чувством сопричастности к строительству лучшего мира, которое вдохновляло освобожденного от церковной длани поколения комсомольцев первых пятилеток совершать подвиги в труде и героически жертвовать собой на войне.

На том, уже упомянутом школьном диспуте о героизме «хитрый» учитель литературы, который его вел, предложил подумать: что имел в виду Карл Маркс, отвечая на просьбу дочерей назвать любимый афоризм, когда выбрал «Ничто человеческое мне не чуждо»? Оказалось, большинство, как и я, понимали «мораль сей басни» так, будто даже большому человеку не чужды какие-нибудь житейские слабости. «Ага, – поймал нас Евгений Васильевич, – значит для вас «человеческое» имеет вид чего-то низкого, слабого, может быть, даже постыдного? А все высокое, гордое, героическое, стало быть, «недо» или «сверх»?

Только расистские, фашистские представления о человеке, проповедуя «каждому свое», выделяют «сверхчеловека» и некую «недочеловеческую» биомассу, а коммунизм формирует представление о новом гармоническом человеке, у которого высокие качества по закону гармонии будут на первом плане.

Что? Не переделать? Трудно? Утопия? Но «где, когда, какой великий выбирал путь, чтобы протоптанней и легше»?

Радищев, декабристы, Чернышевский, народовольцы, Ленин и его товарищи, большевики-каторжники – разве не от них Зоина твердость и решимость? Чапаев, Лазо, челюскинцы, Стаханов, Чкалов, Николай Островский (Павел Корчагин), Сталин – не их ли имена светились в Зоином сердце? В этом строю, а не в строю «тьмы низких истин» – праведная уверенность. На Зоиных глазах «весомо, грубо, зримо» ее страна мечтателей, героев, поэтов становилась сплошь грамотной, вырастали новые города, домны, плотины, протягивались нити Турксиба и ЛЭП на ажурных опорах. В своей Москве она уже ездила «от Сокольников до Парка на метро». И все для нее было свое, коммунистическое, без заборов с табличкой «частная собственность». Все находило место в том потаенном месте сердца, и оно, сердце, рвалось быть полезным стране, народу, который творит эту «радость живую». Этому учили Зою советский учитель, советский народ, советская жизнь. И слова «счастье – умереть за свой народ», идущие от такого сердца, сказанные перед виселицей, кощунственно называть пафосным пропагандистским мифом.

Таню (Зою) гитлеровцы повесили с табличкой на груди «Поджигатель». Позже они будут вешать с надписью «Партизан». Она действительно поджигала избы, в которых ночевали враги. И ее, пойманную врагами, действительно ударила хозяйка сгоревшей избы. Как же ловко враги пользуются иудиными услугами, чтобы «умыть руки»: не мститель-партизан, мол, она, а преступник, наносящий ущерб частной собственности; они же «цивилизованно» вершат правосудие… Чем не библейская притча?!

Их много уже, притч складывающейся Библии не Ветхого, не Нового, а будущего коммунистического Завета.