Все это было у Зои. А выделяло ее (чего, может быть, и не все замечали) восприятие по максимуму того, что в жизни надо и как надо. Стремление так и поступать – с максимальной требовательностью к себе и другим.

Впрочем, когда касалось других, этого уже нельзя было не замечать. Особенно после того, как ее избрали комсомольским групоргом. Недаром же кое-кто стал отзываться о ней как о «слишком принципиальной», а одна из одноклассниц в анонимном новогоднем пожелании написала ей: «Зоенька, не суди людей так строго. Не принимай все так близко к сердцу. Знай, что все почти люди эгоисты, льстецы, неискренние и полагаться на них нельзя. Слова, сказанные ими, оставляй без внимания. Таково мое пожелание к Новому году».

Пожелание реалиста идеалисту? О реакции дочери при прочтении этого текста мать написала следующее: «С каждым словом Зоя все больше хмурилась, а дочитав, резко отбросила записку.

– Если так думать о людях, то зачем жить? – сказала она».

Но, может быть, что-то из написанного ей все-таки следовало учесть? Или хотя бы задуматься над этим?

Да откуда мы знаем, что она не задумалась. Не все же, что происходило у нее в душе, могла знать даже ближайший друг – мама. Однако если размышления о «завышенной» требовательности и доверчивости к другим у нее, вполне возможно, и могли возникнуть, то уж к себе – абсолютно точно! – менее требовательно относиться она не могла.

Пройти одной «на спор» через Тимирязевский парк темной осенней ночью под дождем – это же не просто упрямство, а испытание себя. Достаточно ли смелости твердости, чтобы пойти на такое, если всерьез обяжет жизнь?

А история с ее педагогическим опытом? Зоя и еще несколько комсомольцев из класса берутся обучать неграмотных женщин в доме по Старопетровскому проезду. Это нелегко. И само по себе нелегко, потому берет у матери книгу по методике обучения грамоте. И ходить надо дважды в неделю, а есть ведь и другие дела, школьные и домашние. Но, как бы ни было, несмотря на усталость, дождь или снег, в точно назначенное время она идет, чтобы заниматься с Лидией Ивановной – пожилой женщиной, которая совсем не умеет ни читать, ни писать и очень хочет научиться грамоте.

– Если случится землетрясение, – говорил о сестре Шура, – она все равно пойдет. Будет пожар – она все равно скажет, что не может подвести свою Лидию Ивановну.

Имел основания так говорить! И хотя ни землетрясения, ни пожара, к счастью, не произошло, дополнительные испытания выдерживать ей все-таки приходится.

Вот мама приносит билеты на концерт в Большой зал консерватории. Будет исполняться Пятая симфония Чайковского, которую Зоя очень любит. Радость от билетов понятная. И вдруг…

– Мама, а ведь это в четверг! – с огорчением произносит она. Я не могу пойти. Ведь я по четвергам у Лидии Ивановны.

И никто – ни брат, ни мать – не могут ее переубедить: «Взялся за гуж, так не говори, что не дюж. Она меня ждет заниматься. А я пойду на концерт? Нет, нельзя».

Согласитесь, не каждый так поступил бы на ее месте. Если что-то подобное складывалось у других, могли занятие и пропустить. А некоторые, в том числе та девочка, что написала ей в новогоднем пожелании о людском эгоизме и неверности, к концу зимы вообще перестали посещать своих подшефных. Объяснения и оправдания для групорга Зои, конечно, находились, но это не уменьшало глубочайшего ее огорчения: да как же так можно отнестись к своему комсомольскому долгу?!

Для нее это было вовсе не какое-то формальное понятие. И сама она за всю зиму не пропустила занятий ни разу, даже когда бывала не совсем здорова.

– Ну и характер! Ну и характер! – твердил брат Шура, в душе, наверное, не только удивляясь, но и восхищаясь сестрой, которая все больше становилась примером для него.