Когда розвальни въехали на центральную улицу, Варе показалось, что она попала в какую-то сказочную страну. Избы были укутаны снежными шапками, из-под которых вились дымки, девчушка лет пяти, закутанная в теплый платок, везла санки с каким-то мешком, огромная рыжая собака у одной из калиток с важным видом наблюдала за окружающим миром. Однако, уже в сенях правления действительность глянула на девушку суровым военным взглядом с карты, утыканной флажками. Обстановка комнаты, куда девушка вошла следом за Таисией Петровной, впустив за собой облако пара, состояла из большого выскобленного стола и нескольких скамеек, на стене висел телефонный аппарат.

В избе, служившей правлением, было жарко натоплено, а может быть, так казалось из-за большого количества людей, выбившихся в комнату. Варя рассмотрела пятерых женщин, троих подростков и старика, мирно дремавшего в углу не смотря на шум, производимый всеми остальными.

Самой младшей из женщин, на голове которой красовалась белая беретка, можно было дать чуть больше лет, чем самой Варе. Сейчас по ее лицу градом катились слезы. Самой старшей оказалась Таисия Петровна, которую девушка толком не разглядела в больнице. Когда она спустилась вниз, женщина, одетая в мешковатый мужской тулуп и закутанная в платок, закрывающий почти все лицо, молча подхватила Варин узел, заботливо собранный для нее в больнице, и также молча вышла, уселась в розвальни и взяла в руки вожжи. Варваре не оставалось ничего, кроме как последовать за своей спутницей. За всю дорогу, длившуюся около двух часов, женщина так и не произнесла ни слова.

Зато в правлении все говорили одновременно и на повышенных тонах, так что было слышно еще в сенях. Когда Варвара следом за бригадиром вошла в комнату, воцарилась тишина, все присутствующие разом подняли головы на вошедших. Но уже через минуту все опять заговорили разом, обращаясь теперь уже к Таисии Петровне. Та, все еще молча, скинула тулуп, небрежно швырнула его на лавку возле весло трещавшей печи и подошла к столу, за которым гомонили собравшиеся. И снова мгновенно воцарилась тишина.

– Ну, Рогачева, что тут у вас опять? – девушка в городской беретке подняла на Таисию Петровну заплаканные глаза.

– Да они ж чего удумали, окаянные, – подала голос женщина лет тридцати пяти в потрепанном ватнике.

– Тихо! – зазвенел голос бригадира, – Рогачева, отвечай. Председатель ты, аль кто?

– Я хотела… на дальние поля.. Хотела, как лучше. – Голос девушки дрожал.

– Ну? – Таисия Петровна говорила тихо, но при этом как-то звеняще, что заставляло и давало возможность всем присутствующим слышать ее.

– Ну и поехали пацаны… – головы всех присутствующих повернулись к паренькам, пересевшим на скамью у стены и старавшимся стать незаметными за спинами взрослых. Тот, что сидел с краю, хлюпнул носом, подтер его рукавом ватника и только после этого решился заговорить.

– Через Стремянку короче. Думали, быстрее управимся. А снежищу-то вона сколько навалило.

– Так. Навоз повезли? Одни? Рогачева, кто был с пацанами? Рогачева! – девушка, почему-то при такой молодости оказавшаяся председателем, молча покачала головой.

– Ладно, Настасья, дуреха городская. – снова подала голос женщина в ватнике. – А ведь эти-то – местные! Словно не знают, что полынья возле переезда не зарастает никогда. Бригадир перевела взгляд на пацанов:

– Мишка?

– А что Мишка? Что Мишка? – затрещал подросток, который пробовал взять слово раньше. Остальные угрюмо молчали. Снегом её вовсе завалило, не видно ничего вообще. Думали – проскочим.

– В общем, Ласку еле вывели. А сани и навоз – всё. – Снова подала голос женщина в ватнике.

– Рогачева! Настасья Игоревна! – Таисия Петровна привстала, опершись кулаками на стол. – Как получилось, что мальчишки оказались одни? – девушка молчала, и только шмыгала носом.

– Это всё игрища их комсомольские, всё не знают, чего придумать еще, думают – раз комсомольцы, значит взрослые. – Опять встряла в разговор женщина, но бригадир одернула её:

– Татьяна! А ты, скажи, куда смотрела? – женщина примолкла, потом опять затараторила.

– Куда-куда. Пеструха под утро отелилась, почитай до обеда на скотном дворе проваландалась.

– Отелилась, значит. Кто?

– Телушка. Слабенькая только очень. Домой к себе снесла, к печке.

– Еще бы не слабенькая. Солому уж и то почти всю скормили. Да уж, на навоз нынче рассчитывать особенно нечего.

Пацаны, обрадовавшиеся было, что разговор перешел на отелившуюся Пеструху, и оживленно шептавшиеся, опять испуганно примолкли.

Разговор продолжался ещё долго, а Варя слушала и слушала, пытаясь оценить и понять ту жизнь и тех людей, среди которых ей теперь предстояло жить и, главное, родить своего ребёнка. Постепенно мысли ее переключились на родной город, на его судьбу. Неужели он навсегда стерт с лица земли, неужели ее малышу никогда не суждено увидеть его аллеи и театры, и тихие тенистые улочки – всё то, среди чего выросла и что так любила Варвара? И Егор, он ведь будет искать ее там, в Сталинграде, как он узнает, что она оказалась в этой засыпанной снегом деревушке с её такими непонятными пока заботами. И отец! Куда вернется отец?! Что ждет его теперь, какая жизнь, если она все еще у него есть?

– Павленко! – тихий, но твердый голос Таисии Петровны вырвал Варю из её мыслей, – завтра пойдешь на скотный двор. Поступаешь в распоряжение Татьяны, – она кивнула на женщину в ватнике. Варя увидела, что теперь все присутствующие смотрят на неё, и совершенно не понимала, как ей реагировать на слова бригадира: «Скотный двор? Что она будет там делать?» – А теперь давай, пошли, до дому. Устроишься, оглядишься, и завтра – на работу.

***

Дом Таисии Петровны, стоявший в самом конце улицы, казался прижатым к земле снежной шапкой и каким-то унылым. После ослепительной белизны улицы в темных сенях невозможно было ничего рассмотреть, и Варвара никак не могла заставить себя переступить порог, пока Таисия Петровна не окликнула ее, велев закрыть дверь, чтобы не выпускать из дома скудное тепло.

В доме действительно было холодно – толи экономились дрова, толи дом, протопленный рано утром, успел уже выстыть. Тем не менее в печи оказался чугун с горячей водой, который Таисия Петровна вытащила, не раздеваясь, и поставила на стол. Потом откинула полотенце, под которым оказалась миска с холодной картошкой, и подвинула на середину плошку с крупной серой солью. Женщина делала все молча, но двигалась споро, казалось, руки ее живут своей жизнью и сами знают, что им делать.

Варвара робко придвинулась к столу и, тоже не раздеваясь, присела на краешек табурета. Угрюмая, все время молчавшая Таисия Петровна, вызывала у нее ощущение не то чтобы страха, но какой-то непонятной скованности, неловкости. Как сложатся их отношения, что будет, когда бригадир узнает о ее будущем ребенке? Или она знает? Тем временем Таисия Петровна вышла в дверь, за которой, видимо, была комната, и Варвара потянулась за картошкой – не смотря на усталость, есть хотелось немилосердно. А мысли ее текли и текли: «Почему ее хозяйка всегда молчит? Почему живет одна? Какое положение занимает она в колхозе? Почему все слушают ее, а не девушку-председателя, и, судя по всему, бояться? Или просто очень уважают? Как вести себя с ней, если она все время молчит?» Вопросы, вопросы – и ни одного ответа.

Таисия Петровна вернулась в кухню и, сбросив наконец тулуп, подхватила Варин узел:

– Поела? – Варя молча кивнула, – пойдем, устраиваться будешь.

На улице уже смеркалось и в низкой комнатке с маленьким окошком почти ничего уже было не видно. Но и рассматривать особенно было нечего. Слева стояла грубо сделанная кровать, дальше, под окном, темнел деревянный сундук с округлой крышкой, похожий в сумерках на большого спящего зверя. Посередине белел стол со стопкой газет. А справа светилась лампада, мягким светом озарявшая икону с темным, непонятным ликом.

«Икона?» – Варя оторопела. Икона в доме у человека, по сути, руководящего колхозом? Несмотря на изумление, Варя, никогда ранее не видевшая икон, теперь не могла отвести взгляда от огромных, будто заглядывающих в душу глаз.

А Таисия, как будто не заметив Вариного изумления, поставила ее узел на табурет у кровати и бросив: «Будешь жить здесь», вышла, прикрыв за собой дверь.

Варя спустила с головы платок и присела на край кровати, все еще не в силах оторвать глаз от лика, освещенного тусклым светом лампады. Она смотрела и смотрела, пока ей не стало казаться, что это мама смотрит на нее со знакомой с детства фотографии, оставшейся там, в разрушенном доме разрушенного города. Мама была снята в легком светлом платье, обвившем её колени под дуновением тёплого летнего ветерка. Глаза, да и все ее лицо светились счастьем и добром. Она что-то говорила Варваре, что нежное, успокаивающее, от чего стало тепло и легко.

***

Когда Варя проснулась, было все еще темно, и девушка никак не могла сообразить, сколько сейчас времени – ночь ли ещё, или уже утро. Девушка чувствовала себя на удивление отдохнувшей и какой-то умиротворенной. Стояла ровная, спокойная тишина, только где-то за стенкой пиликал и ворошился сверчок. Варя блаженно потянулась и вдруг почувствовала слабую пульсацию внизу живота. Она замерла, поразившись незнакомому ощущению, но уже через мгновенье рука ее потянулась к животу, провела по нему и замерла в том месте, где оживало маленькое чудо, но больше ничего не почувствовала. «Показалось», – подумалось Варе, – но тут же, опровергая ее мысли, пульсация повторилась.

Тишину нарушила скрипнувшая входная дверь. Значит Таисия Петровна уже встала, значит уже утро. Варя потянула на себя полушубок, которым была укрыта – вставать категорически не хотелось, но и лежать больше было нельзя, чтобы не выглядеть изнеженной городской девицей. Теперь Варя точно знала – она выдержит всё. Она тихонько спустила ноги и сразу сунула их в валенки, потому что голые ступни обожгло холодом. Хотя сейчас в комнате было теплее, чем вечером – видимо Таисия Петровна затопила печь. Быстро одевшись, Варвара выглянула на кухню, слабо освещенную едва теплившейся керосиновой лампой, наверное, керосин экономили здесь не меньше, чем дрова. Её хозяйка возилась у печи, но стоило девушке вздохнуть поглубже, тут же повернулась. Как обычно молча хозяйка поставила на стол миску с дымящейся похлебкой и кружку чая, который издавал упоительный аромат смородиновых листьев. Потом кивнула, приглашая Варю к столу, коротко бросила: «Ешь, утром нужно горячее», и вышла в сени.

Уже через полчаса женщины шли по тёмной деревне, направляясь к скотному двору, который на поверку оказался низким темным деревянным бараком, еле освещенным лучинами. Татьяна, копошившаяся где-то в глубине здания, вышла им навстречу.

– Вот, привела работницу. Объяснишь тут всё, а мне в правление надо, – коротко бросила Таисия Петровна, и тут же ушла.

– Ну что ж, давай знакомиться, я -Татьяна, – женщина протянула Варе руку, как коростой покрытую мозолями.

– Варя, – девушка робко улыбнулась, – Варвара Павленко.

– Ну, Варя Павленко, корову-то живую хоть раз видела?

Варя решила не обижаться:

– Видела. И корову видела, и поросенка, и курицу. У наших соседей корова… Была… – память девушки услужливо воспроизвела картинку: дядя Коля и Костик, широко размахиваясь, валят ряды травы, образуя ровные валки, спины их темнеют потной мокротой; тётя Аня с мамой в легких платьях и светлых платках, закутывающих лицо так, что видны одни глаза, рогатинами раскидывают траву, которая одуряюще пахнет летним многоцветьем; а сама Варя разливает по кружкам холодный квас, вытащенный в плотно закупоренном кувшине из Волги, куда был запрятан Костиком, чтобы не нагревался, а попутно пытается вернуть на одеяло Митьку, который все время норовит отползти в сторону. И нет еще войны, и все ещё живы. Варя судорожно сглотнула, проталкивая образовавшийся в горле комок.

И Татьяна вдруг обняла её за плечи одной рукой, другой прижала её голову к своему плечу. Женщины несколько минут стояли так, а потом Татьяна увлекла девушку вглубь здания, туда, где пахло коровами и прелой соломой.