Баба́т Барабы́ка был барабанщиком в бомбардирской роте. На всю армию не было второго такого умелого барабанщика. Выбивал Барабыка и маршевую дробь, и все сигналы воинские знал исправно.

А ещё Барабыка был известен тем, что разговаривал с самим генералом Горном.

Было это так.

Тридцатого июля, в воскресенье, русские начали обстрел Нарвы. Стреляли по бастионам Виктория и Гонор. Отсюда, пробив в стене брешь, хотели штурмовать город. Семь дней не отходили от пушек бомбардиры. Не отходил и Барабыка. Отложив в сторону барабан, подтаскивал ядра, засыпал в пушки порох. На восьмой день бастион Гонор осел. Земляная насыпь вокруг него обвалилась в ров.

– Ну, – заговорили солдаты, – теперь готовься к штурму.

В это самое время Барабыку вызвали к царю. Посмотрел Пётр на раскосые глаза Бабата.

– Татарин? – спросил.

– Калмык, – ответил Барабыка.

– Ишь ты! – усмехнулся Пётр. – А тоже солдат.

– Барабанщик я, – ответил Барабыка.

– Вот ты мне и надобен, – сказал Пётр. – Пойдёшь к крепости, передашь письмо нарвскому коменданту. Да смотри иди осторожно, – напутствовал Пётр. – Бей в барабан шибче, говори, что ты есть российский парламентёр.

Пошёл Барабыка, бьёт в барабан что есть силы. Заметили шведы солдата, перестали стрелять.

– Кто такой? – закричали, когда Барабыка подошёл к крепости.

– Я есть парламентёр российской армии, – отвечает Барабыка.

Скрипнули железные засовы тяжёлых крепостных ворот, одна из створок их медленно приоткрылась. Барабыка вошёл в крепость. Повели Барабыку кривыми маленькими улочками нового города мимо разбитых и горящих домов к Нарвскому замку. Перед замком – глубокий ров. Через ров – мост. Мост поднят.

– Кто такой? – закричали с той стороны часовые.

– Я есть парламентёр российской армии, – вновь повторил Барабыка.

Громыхнули тяжёлые цепи, мост опустился. Барабыка вошёл в замок. Повели его по узким коридорам и крутым лестницам. Наконец вошли в большой зал. В глубине увидел Барабыка высокого, худого старика. «Генерал Горн», – узнал Барабыка.

Взял Горн письмо, стал читать. «Сам Господь Бог разрушил Гонор, – писал Пётр, – путь к приступу открыт…» Пётр предлагал Горну сдать крепость и кончить кровопролитие.

Прочёл Горн письмо, уставился на Бабата.

– Иди к царю Петру, – сказал, – передай: шведы не сдаются.

– Никак нет, – отвечает Барабыка.

– Иди к царю Петру, – повторил Горн, – скажи: нет такого правила, чтобы шведы сдавались.

– Как так – нет? – возражает Барабыка. – Есть. И при Орешке сдавались, и при Ниеншанце сдавались. Выходит, есть такое правило. А Нарва чем лучше? И при Нарве сдадутся.

– Что?! – закричал Горн.

Налились кровью генеральские глаза. Схватил Горн шпагу, бросился к русскому солдату.

– Вон! – закричал. – Вон!.. О святая Мария!

Так и ушёл Барабыка ни с чем.

Доложил Барабыка царю всё, как было.

– Ишь ты! – сказал Пётр. – Так и сказал: «Шведы не сдаются»?

– Так точно, бомбардир-капитан!

– А может, и прав генерал Горн? – спрашивает Пётр.

– Как так – прав? – возражает Барабыка. – Я же ему говорю: «При Орешке сдались – раз, при Ниеншанце сдались – два и при Нарве, выходит, сдаться должны». Как же так, Бог троицу любит.

– Молодец! – говорит Пётр. – Мыслишь, как пристало российскому солдату.

– Никак нет, государь, – говорит Барабыка.

– Что – никак нет? – не понимает Пётр.

– Какой же я солдат? Барабанщик я.

– Ну и что, барабанщик – не солдат, что ли? – удивился Пётр.

– Нет, бомбардир-капитан, – отвечает Бабат, – какой же он солдат, раз ружья не имеет.

– Ишь ты! – вновь усмехнулся Пётр. – Ружья́, говоришь, не имеешь? Ладно, иди к ротному командиру, скажи: государь приказал ружьё выдать. А про шведов это ты правду сказал: и при Нарве сдадутся.