Тишина в камере была не пустой, а тяжёлой, как свинцовое одеяло. Она давила на барабанные перепонки, на мысли, на саму надежду. Я сидел, прислонившись спиной к холодной металлической стене, и в сотый раз прокручивал в голове провал допроса. Моя беспомощность ощущалась физически — горький привкус во рту, который не могла перебить даже безвкусная пищевая паста, которую нам выдавали. Я был просто мальчишкой в консервной банке, попавшим в жернова, о существовании которых даже не подозревал.

Рядом со мной, скрестив ноги, сидела Крошка. В отличие от моего подавленного оцепенения, она нашла себе занятие. Её губы беззвучно шевелились, пока она что-то бормотала себе под нос. Не молитвы и не жалобы. Формулы. «…следовательно, остаточное тахионное излучение предполагает нелинейное искажение… период полураспада энергии в конденсаторах контура… глупо, так неэффективно…» Её гениальный мозг, не в силах оставаться в бездействии, анализировал нашу клетку, как очередную задачку из учебника по высшей физике.

И тут это случилось.

Это был не звук, а… мысль. Чистая, ясная, не моя. Она не пришла через уши, а родилась прямо в центре моего сознания, тёплая и спокойная, как голос матери, читающей сказку на ночь. Дитя моё.

Я вздрогнул и резко огляделся. Камера была прежней: тусклый свет, серые стены, два моих товарища по несчастью. Никого больше. Я схожу с ума. Стресс, пытки, страх — что-то наконец сломалось.

Ты не сходишь с ума, Клиффорд Рассел.

На этот раз мысль была более сложной, и она принесла с собой не только слова, но и ощущение глубокого умиротворения. Я посмотрел на Крошку. Она замерла, её бормотание прекратилось. Её глаза были широко раскрыты, но не от страха, а с выражением живого, почти хищного научного любопытства. Она смотрела прямо на третьего обитателя нашей камеры — на молчаливую, неподвижную фигуру, которую мы прозвали Материней.

Я молчала, чтобы понять вас, — прозвучала в голове успокаивающая мысль. — Чтобы убедиться, что ваши умы способны принять такую связь. Умы Черволицых примитивны, они мыслят директивами и инстинктами, как рой. Они не могут уловить эти тонкие потоки. Мы в безопасности, пока говорим так.

Это была телепатия. Настоящая. Концепция, казавшаяся фантастикой, стала реальностью так же буднично, как смена караула за дверью.

Я наблюдала за вами, — продолжала Материня, и её ментальный голос был полон древней мудрости. — Я видела, как ты, дитя, — мысль была направлена на Крошку, — постигаешь законы этого места. Ты — разум, способный объять непостижимое. А ты, — теперь её внимание было обращено на меня, и я почувствовал волну ободрения, — ты — руки, способные творить и воплощать. Твой ум переводит идею в действие. Она сделала паузу, и в её мыслях проскользнула тень скромности. — А я… я — лишь опыт, который может направить ваш потенциал. Мы должны объединиться.

Отчаяние, которое душило меня секунду назад, отступило. На его место пришло изумление, а за ним — упрямое, хрупкое чувство. Надежда.

Мы не просто ждем. Мы действуем, — мысленный голос Материни был теперь не только успокаивающим, но и командным. — Нам нужен план побега. Расскажите мне всё, что вы заметили. Любая деталь, любая закономерность.

Начался самый странный мозговой штурм в моей жизни. Он проходил в полной тишине, но мой разум гудел от потока информации. «Это же элементарно, — тут же вклинился звонкий ментальный голос Крошки, полный нетерпения. — Смена караула происходит каждые 3,72 стандартных часа. Перед каждой сменой на 14 секунд активируются силовые поля в коридорах, и в этот момент напряжение в сети нашей камеры падает на 11,3 процента. Я вычислила это по изменению частоты гула осветительных панелей».

Падение напряжения… — лихорадочно заработал мой мозг. — Значит, кратковременный сбой в защите замка. Если подать на него внешний импульс именно в этот момент… да. Можно попытаться его вскрыть.

«А ещё, — не унималась Крошка, — вот та панель в стене, третья слева. Она всегда чуть теплее остальных на ощупь. Это говорит о проходящем за ней силовом кабеле. Причём, судя по асимметрии нагрева, он расположен ближе к правому краю».

Силовой кабель… Источник тока для импульса. Если я смогу вскрыть панель, я получу и провод, и энергию. Мне нужен инструмент. Мой взгляд метнулся к металлическому каркасу моей койки. Одна из поперечин была уже расшатана — я машинально ковырял её от безделья и отчаяния последние часы. И вот теперь эта бессмысленная работа обрела цель.

Где, по-вашему, они хранят захваченные вещи? — направила нас Материня. «Скорее всего, в складском помещении недалеко от шлюзовой камеры, — ответила Крошка. — Это логистически оправдано. Я запомнила план коридоров, пока нас вели сюда. Пятьдесят метров по главному коридору, потом направо».

На пыльном полу, который служил нам всем, я пальцем начал чертить схему. Линия коридора. Квадрат нашей камеры. Крестик — пост охраны. И ещё один квадрат, подписанный одним словом, от которого моё сердце забилось быстрее: «Оскар». План был дерзким до безумия. Создать диверсию, чтобы отвлечь охранника. Мне — вскрыть панель с помощью заточенного прута. Дождаться рассчитанного Крошкой падения напряжения, замкнуть замок, выскользнуть в коридор, добраться до склада и вернуть «Оскара». Скафандр был не просто вещью. Он был нашей единственной надеждой на выживание в вакууме. Он был ключом. Мы молча смотрели на схему в пыли. Впервые с момента похищения мы были не просто напуганными пленниками. Мы были командой.

Время ползло невыносимо медленно. Под прикрытием монотонного гула вентиляционной системы, который заметно усиливался перед самой сменой караула, я закончил затачивать кусок прута о кромку металлического крепления койки. Трение металла о металл издавало тихий, высокий визг, который легко было списать на износ конструкций. Наконец, Крошка подала мысленный сигнал: «Сейчас. Через три минуты смена».

Следуя нашему плану, она подошла к решётке вентиляции и, используя свои знания о системах жизнеобеспечения, вытащила из подола своей униформы тонкую металлическую нить, вплетённую для прочности. Протолкнув её в щель, она замкнула какие-то контакты. Один из вентиляторов в системе жизнеобеспечения заискрил и с визгом остановился. Тут же раздался резкий, неприятный писк — сработал датчик контроля воздушного потока. Это была мелкая неисправность, но достаточно громкая, чтобы привлечь внимание. Черволицый у двери недовольно шевельнулся и, прошипев что-то на своём языке, отвернулся от нашей двери, чтобы постучать по панели связи на стене коридора. Это был мой шанс.

Я метнулся к панели, которую указала Крошка. Заточенный прут с трудом, но поддел край. Я работал быстро, пальцы дрожали. За панелью действительно виднелся толстый, изолированный кабель. Я вырвал из креплений тонкий провод заземления.

Десять секунд, — голос Материни был спокоен, как гладь озера.

Сердце колотилось где-то в горле. Я прижал один конец провода к контакту замка, другой оголил и приготовился коснуться силового кабеля.

Три… два… один… Сейчас!

Освещение в камере едва заметно моргнуло. Я чиркнул проводом по кабелю. Сноп синеватых искр, резкий запах озона. Электронный замок на двери щёлкнул, и она с тихим шипением отъехала в сторону, открыв узкую щель. Повернувшись боком и втянув живот, я с трудом протиснулся в щель, оцарапав плечо об острый край двери. Пустой, гулкий коридор. Пятьдесят метров. Направо. Я бежал, не чувствуя ног, молясь, чтобы охранник не обернулся. Вот она, дверь склада. Замок здесь был проще. Несколько секунд — и я внутри.

И там, в центре комнаты, я увидел его. Моего «Оскара». Он висел, пойманный в дрожащее силовое поле, как муха в янтаре. На его белой поверхности я заметил новые царапины и следы от анализаторов Черволицых. Гнев на мгновение заглушил страх. Я нашёл локальный эмиттер поля — небольшую коробку на стене. Времени на тонкую работу не было. Я просто сорвал с неё крышку и замкнул всё, что мог, своим куском провода. Поле с хлопком исчезло.

Схватив «Оскара» за руку, я потащил его обратно. Он был тяжёлым, неуклюжим, и каждый его лязг о пол отдавался в моей голове похоронным звоном. У самого входа в наш тюремный блок я увидел решётку не вентиляции, а технического короба. Она держалась на примитивных защёлках. Сорвав её, я увидел зияющее тёмное отверстие — за ним угадывалось пространство, достаточное, чтобы вместить скафандр. С нечеловеческим усилием я поднял «Оскара» и затолкал его внутрь. Раздались шаги. Охранник возвращался. Я юркнул обратно в камеру. Из коридора донёсся щелчок — охранник, разобравшись с тревогой, нажал на своей панели кнопку закрытия. Я успел проскользнуть внутрь за секунду до того, как тяжёлая дверь с шипением встала на своё место и снова заблокировалась.

Я рухнул на пол, тяжело дыша. Крошка и Материня смотрели на меня, а потом наши взгляды одновременно переместились на решётку технического короба. За ней, в темноте, скрывалась наша первая победа. Наша единственная надежда на спасение с этой мёртвой луны.