Я никогда не слышал даже приблизительно адекватного объяснения кошмару на пляже Мартина. Несмотря на большое количество очевидцев, ни одно из свидетельств не сходится в фактах с другими. Показания, взятые местными властями, содержат бездну расхождений.

Возможно, эта туманность естественна ввиду неслыханного характера самого случая – пережившие его до сих пор пребывают обескураженно в тени собственного страха. Немалые усилия по предотвращению широкой огласки были приложены управлением фешенебельного отеля «Вейвкрест» – возможно, сказалось и это обстоятельство. Так или иначе, о случае много где заговорили после выхода статьи профессора Элтона «К вопросу об изученности человечеством гипнотических состояний».

Здесь я постараюсь представить максимально последовательную версию. Будучи одним из свидетелей кошмара, я считаю, что он должен быть предельно точно задокументирован и изучен хоть бы и на случай повторного столкновения с чем-то подобным. Пляж Мартина снова стал популярным местом для купания, но я содрогаюсь, когда думаю о нем. Теперь я, похоже, на сам океан не способен взглянуть без содрогания.

Порой судьба выстраивает сюжеты в полном соответствии с канонами драматургии. До того, как восьмого августа тысяча девятьсот двадцать второго года грянул апогей кошмара, курортная публика переживала период беззаботной любознательной оживленности. Я имею в виду события семнадцатого мая, когда команда парусного траулера «Альма Глостерская» под руководством капитана Джеймса Орна после почти сорокачасового противостояния одолело самое настоящее морское чудовище. Иначе о том существе не скажешь – его размер и облик произвели в научном сообществе ажиотаж столь великий, что несколько бостонских зоологов оплатили в срочном порядке таксидермию внушительной туши.

В длину морской монстр насчитывал примерно пятнадцать метров и обладал примерно четырехметровым обхватом. Несомненно, это была жаберная рыба, претерпевшая некоторые загадочные мутации – вместо грудных плавников у нее имелись шестипалые хватательные конечности, наблюдались рудименты лап; нетипичной структурой обладала чешуя, в центре черепа был утоплен один-единственный массивный глаз, подразумевавший абсолютно не характерный для рыб тип зрения. Более того, тщательно исследовав тело, зоологи заключили, что существо не развилось до конца – то есть, является, вопреки впечатляющим габаритам, недавно появившимся на свет детенышем. После такого заявления общественный интерес к улову Орна достиг необычайных высот.

Капитан с характерной для янки деловой хваткой раздобыл судно достаточно большое, чтобы разместить на нем экспонат, и стараниями нанятых плотников переоборудовал его в этакий музей на плаву. Отправившись на юг, в район респектабельных курортов, он встал на якорь у пляжа Мартина, прямо напротив отеля, и принялся обирать желающих лично увидеть морское чудо курортников.

Поразительная анатомия чудовища и его популярность у посетителей-ученых, живущих неподалеку или прибывших издалека, сделали его настоящим гвоздем сезона. То, что трофей Орна безмерно уникален и вполне способен совершить прорыв в морской биологии, понимал даже недалекий. Натуралисты обсуждали, сколь сильно существо отличалось от пойманного у берегов Флориды гигантского сельдяного короля, и отмечали тот факт, что средой обитания монстра почти наверняка были глубокие донные области – тысячи футов от поверхности вод. Мозг и главные органы существа, по их мнению, указывали на необычайно высокую степень развития – совершенно несоизмеримую с той, что до сих пор ассоциировалась с классом рыб.

Утром двадцатого июля шумиха усилилась из-за пропажи судна и его ценного груза. Во время шторма накануне ночью оно сорвалось с якоря и бесследно сгинуло в открытом море – вместе с охранником, неосмотрительно заночевавшим на борту в бурю. Капитан Орн, быстро заручившись поддержкой ученых и целой флотилией рыбацких лодок из Глостера, совершил тщательный и исчерпывающий поисковый круиз, единственным результатом которого стала новая волна интереса и разнотолков. К седьмому августа все надежды были оставлены, и Орн вернулся в «Вейвкрест», чтобы закончить свои дела на пляже Мартина и посовещаться с теми учеными, что еще остались там. Кошмар, напоминаю, грянул восьмого числа.

Стояли сумерки, и серые чайки низко парили над берегом, а восходящая луна начала прокладывать на водах сверкающую дорожку. Все эти подробности важно держать в уме для воссоздания полной картины произошедшего. На пляже в тот час – парочки на променаде и припозднившиеся купальщики, спустившиеся с зеленого холма в северной стороне, где стоял небольшой коттеджный поселок. Кто-то почти наверняка вышел провести вечер за пределами внушительной громады фешенебельного отеля. Невдалеке расположились несколько других очевидцев, праздно проводивших время на высокой, хорошо освещенной фонарями веранде «Вейвкреста» и делавших вид, что наслаждаются музыкой из роскошного танцевального зала внутри. Эти наблюдатели, в числе которых – сам капитан Орн и ученые, присоединились к группе на пляже прежде, чем ужасное действо вошло в необратимую фазу. Недостатка в свидетелях определенно не было, так почему столь многие из них потом сомневались в том, что видели? Неужели так силен был их страх?

Точных данных о том, когда кошмар начался, нет, хотя многие упоминали практически полную луну «примерно в футе» над стелившейся по горизонту мглой. Этот факт врезался им в память не случайно, а в связи с довольно странным явлением, которое предстало их взору, – с тихой, осторожной и в то же время какой-то зловещей зыбью, накатывавшей с далекого горизонта по мерцающей полосе отраженных лунных лучей, но рассеивающейся, не достигая берега.

Многие не замечали это явление, пока о нем не напомнили более поздние события; но зыбь, по-видимому, была очень заметной и отличалась по частоте и характеру движения от обыкновенных волн близ нее. Кто-то даже сказал, что она походила на музыкальный ритм – в том смысле, что за ней будто стояла работа некоего потаенного разума. И когда последний из амплитудных следов растворился у далекого черного рифа, откуда-то из-под воды вырвался вдруг ужасающий крик, жалобный вопль муки и отчаяния – увы, лишь теперь я понимаю, что это была всего-навсего имитация человеческого голоса.

Первыми на крик среагировали два дежуривших спасателя – двое крепышей в белых купальных костюмах, на груди у которых красовалась надпись, заявляющая об их профессии. Привыкшие к спасательным работам и крикам утопающих, на сей раз они ничего знакомого в том страшном вое не услышали – но, повинуясь чувству долга, быстро совладали с оторопью и поспешили на помощь.

Поспешно схватив надувной круг с закрепленным на нем мотком веревки, один из них быстро побежал вдоль берега к месту скопления толпы. Оттуда, хорошенько раскрутив свой снаряд, он забросил его в море – в том направлении, откуда доносился крик. Круг ударился о волны, и толпа затаила дыхание, вот-вот ожидая увидеть несчастного, чье отчаяние породило столь безутешный крик.

Но вскоре выяснилось, что спасение не было быстрым и легким делом, потому что, как ни тянули веревку двое крепких мужчин, кто-то, схвативший круг с другого конца, не давал сдвинуть ее ни на йоту. Более того, стало понятно, что веревку натягивают с равной – если не с большей – силой в противоположном направлении. Через несколько мгновений неведомая сила, оказавшаяся с другой стороны спасательного каната, сбила спасателей с ног и потащила в воду.

Один из них, придя в себя, тотчас же позвал на помощь толпу на берегу, которой он бросил оставшийся моток веревки, и в ту же минуту к спасателям присоединилось немалое число добровольцев, в числе первых – сам капитан «Альмы Глостерской» Джеймс Орн. Более дюжины рук отчаянно тянули за толстую веревку, но все безрезультатно.

Как бы усердно ни налегали на трос люди на берегу, странная сила с другого конца ни в чем им не уступала – и меж двух противоборствующих сторон натянулась самая настоящая звенящая струна. Как спасатели, так и очевидцы терялись в догадках касательно того, с чем имеют дело. Предположение о тонущем человеке давно отбросили; наперебой высказывались догадки о кашалотах, батискафах и доисторических чудовищах. Там, куда спасателей изначально привело сострадание, теперь властвовало любопытство, и канат тянули с мрачной решимостью раскрыть тайну.

Наконец, когда сошлись на том, что спасательный круг, должно быть, проглотил кит, капитан Орн крикнул стоящим на берегу привести корабль, чтобы приблизиться, загарпунить и выволочь на берег незримого титана. Несколько моряков тут же бросились разыскивать ему подходящее судно, в то время как другие подбежали заменить капитана у веревки, – никто не сомневался, что именно ему предстоит руководить ловчей командой. Собственно, Орн в тот момент наверняка уже не думал, что все дело в простом ките. Ему уже довелось наткнуться у этих берегов на самое настоящее чудовище, будто рожденное древними мифами приморских народов, и он давно уже терзался вопросом, как может выглядеть и вести себя взрослая особь того вида, чей пятнадцатиметровый представитель был всего-навсего детенышем.

И тут с ужасающей внезапностью открылось обстоятельство, превратившее всю сцену из удивительной в ужасную и ошеломившее буквально каждого на пляже: когда капитан Орн повернулся с намерением покинуть свой пост у каната, то обнаружил, что обе его руки будто приросли – необъяснимая сила удерживает их в жестко зафиксированном положении. Через мгновение он понял, что попросту не может отпустить веревку.

О его бедственном положении тут же догадались остальные – и при попытке сделать то же, что и он, столкнулись с идентичной проблемой. Спасательный отряд непреодолимым и загадочным образом стал единым целым с пеньковым тросом, который пусть медленно, но с безжалостной устремленностью стаскивал людей в море.

Нахлынул безмолвный ужас – объятые им зрители уподобились бездвижным статуям, и ныне полная их деморализация сличается по противоречивым свидетельствам и сбивчивым оправданиям своего на первый взгляд бессердечного бездействия. Я был одним из них – и я никого не осуждаю.

Даже полные ужаса и изумления возгласы и вскрики узников веревки стихли в какой-то момент – видимо, перед лицом неведомых сил они покорились судьбе, стоя в бледном свете луны и вслед за раскачкой каната клонясь то в одну, то в другую сторону. Волны незаметно подобрались к их коленям, затем – объяли по пояс. Лик ночного светила наполовину укрылся за вуалью облаков, и в полусумраке вереница тел походила на змею, извивающуюся в тисках незаметно подкравшегося змеелова.

Веревка становилась все крепче и крепче по мере того, как увеличивалась сила тяги в обоих направлениях, и ее волокна набухали от поднимавшейся все выше соленой воды. Тем временем прилив отвоевывал себе все больше суши – и там, где еще недавно резвились дети или прогуливались влюбленные, теперь бушевал пенистый поток. Легион паникующих зевак слепо попятился назад, когда вода ударила по ногам, в то время как зачарованная шеренга у каната, не издавая ни звука, уходила все дальше в волны. Толпа, кое-как сомкнувшая ряды за пределами досягаемости прилива, таращилась на обреченных, не пытаясь оказать какую-либо помощь. В воздухе витал кошмарный страх перед надвигающимся злом, какого мир никогда прежде не знал.

Минуты, казалось, растянулись в часы, а вереница тел все еще виднелась над быстро поднимающимся приливом, замедленно-ритмичными колебаниями задавая ритм композиции кошмара. Над восходящей луной теперь уж плотно сгустились тучи, дорожка света на воде почти исчезла. Время от времени во мраке случался проблеск белизны – то мелькало бледное лицо какого-то из беспомощно оглядывавшихся назад узников троса.

Все быстрее и быстрее собиралась гроза, и вот первые молнии расцветили небосвод. За первыми негромкими раскатами грома последовали куда более уверенные, мощные; и вскоре на пляж Мартина один за другим стали обрушиваться звуковые удары оглушительной, с ума сводящей силы. И вот налетел сильнейший раскат, чье эхо, казалось, сотрясло воды и сушу разом, – следом же хлынул ливень, чья ожесточенность победила ослепший мир. Словно сами небеса разверзлись, чтобы излиться мстительным потоком.

Зрители, действовавшие инстинктивно, несмотря на отсутствие сознательной и связной мысли, теперь отступили по ступеням утеса на веранду отеля. Слухи дошли до гостей внутри, так что беженцы окунулись в атмосферу ужаса, почти равного их собственному. Думаю, что уже тогда в народ пошли наидичайшие слухи, хотя наверняка утверждать не могу.

Иные из постояльцев отеля в страхе сбежали назад в свои номера. Другие же остались наблюдать мучительную экзекуцию зачарованной шеренги, то уходящей под волны целиком, с головой, то вновь выныривающей на неспокойную поверхность в прерывистых вспышках молний. Я помню эти головы, помню выпученные остекленевшие глаза, в которых плескался ужас и морок нашей темной вселенной. Все печали, грехи, страдания, бесплодные надежды и несбыточные чаяния, тревоги, ярость и боль всех эпох нашли в них отражение – то были очи, горящие душераздирающей мукой вечно пылающего ада.

И пока я всматривался вдаль, заметил среди волн еще один глаз – один-единственный, огромный, тоже ярко горящий, но горящий чувством и намерением столь чуждыми, что мозг мой списал все на галлюцинацию, наваждение. Зажатая в неведомых тисках, хорда узников удалялась в глубины; что кричали и о чем молили в последние минуты те люди, знают лишь демоны черных вод и ночных ветров.

Разъяренное небо разродилось новым невиданной силы звуком – на его фоне прежний раскат казался слабым, незначительным. В ослепительном блеске небесного электричества я в последний раз увидел шеренгу отчетливо – и уловил отзвук ее отдаленной агонии, единой на всех прикованных. И вдруг – любой прибрежный житель укажет на то, что морская погода на подобное горазда, но мне данное обстоятельство все равно показалось фантастическим, – буря кончилась, словно ее отрезало. С необъяснимой внезапностью прекратился дождь, и вот уже луна вновь бросала свой бледный свет на странно притихшее море.

Вереница узников троса исчезла под водой, а сама вода стала спокойна и пустынна, и только слабеющая рябь расходилась от далекого небольшого водоворота в том месте, откуда впервые донесся странный отчаянный крик. Я смотрел на эту предательскую полосу лунного блеска – чувства мои были обострены до предела, а разум находился в смятении, – и почти слышал, как темные бездны моря, неподвластные и недоступные человеку, насмехаются надо мной.