Больше всего меня тогда поразило то, что я не помрачился умом в тот момент – или же спустя часы. Передо мной лежало мертвое тело сына, единственного человека, о котором я должен был заботиться, а в десяти футах, возле окутанного мольберта, упокоился лучший его друг, увитый жуткими черными волосами. В комнате внизу простерлись ничком в море крови оскальпированные останки женщины-чудовища, относительно коей я был готов уверовать во что угодно. Я был слишком испуган, чтобы пытаться проанализировать правдивость рассказа о волосах, – и даже не случись со мной тот шок, безумных завываний из хижины тетки Софи хватало, чтобы сокрушить все сомнения.

Если бы мне хватило мудрости, я бы сразу выполнил то, о чем просил бедный Деннис, – сжег бы картину и обвившие тело Марша кудри, не проявляя к ним любопытства, – но слаб человек! Кажется, я долго бормотал какой-то вздор над моим мальчиком, а затем вспомнил, что ночь уже на исходе, и вскоре с приходом утра возвратятся слуги. Было ясно, что придется как-то объясняться перед ними, и я решил, что необходимо скрыть все свидетельства жуткой правды и выдумать какую-нибудь безобидную историю.

О, этот клубок волос вокруг Марша был поистине чудовищной вещью! Когда я ткнул в него мечом, который снял со стены, мне показалось, что он даже крепче сжал мертвеца. Я не осмеливался прикоснуться к нему, и чем дольше смотрел, тем больше ужасных подробностей замечал в нем. Одна из них пробрала меня прямо-таки до костей – не стану упоминать о ней, но отчасти мне стала понятна необходимость умащивать волосы экзотическими маслами, как всегда делала Марселин.

В конце концов я решил похоронить все тела в подвале, под негашеной известью, запас которой, я знал, хранился у нас в сарае. Всю ночь я работал не покладая рук – вырыл троицу погребальных ям, а ту, что предназначалась моему мальчику, расположил поодаль от других. Не хотелось мне, чтобы он покоился рядом с этой женщиной и ее наследием. Увы, не удалось мне избавить Марша от посмертного власяного плена – хорошо хоть, что скромных моих сил хватило на перенос их всех в подвал. Марселин и Марша я стащил на покрывалах, после чего прикатил из сарая две бочки извести. Не иначе как сам Бог помогал мне, ведь даже засыпка могил далась мне относительно легко.

Из части извести я сделал побелку. Пришлось взять стремянку и закрасить багровеющее пятно на потолке в гостиной. Почти все вещи из комнаты Марселин я сжег, а после дотошно вымыл стены, пол и тяжелую мебель. Прибрался я и в чердачной студии, вычистил ведущие в нее следы. И все это время я слышал вдалеке причитания старой Софи. Дьявол, должно быть, вселился в каргу, наделив ее голос столь безумной силой. Но старость уж давно сделала Софи юродивой – думаю, поэтому в ту ночь работавшие в поле негры не испугались и не проявили любопытства. Заперев студию на ключ, я сжег всю свою испачканную одежду в камине, и к рассвету дом стал выглядеть вполне нормально, насколько мог судить посторонний глаз. Я не осмелился прикоснуться к занавешенному мольберту, но собирался заняться им позже.

Слуги вернулись на следующий день, и я сказал им, что вся молодежь уехала в Сент-Луис. Никто из полевых работников, казалось, ничего не видел и не слышал, а плач старухи Сафонисбы прекратился с восходом солнца. После этого она, уподобившись Сфинксу, так и не промолвила ни слова о том, что творилось у нее в голове в те злополучные часы.

Позднее я известил всех, кого только мог, что Деннис, Марш и Марселин возвратились в Париж. Одна надежная контора стала пересылать мне оттуда письма – подделки, писанные моей же рукой; со временем я наловчился подделывать почерк всех троих. Много хитрости и словесной эквилибристики потребовалось, чтобы объяснить причину неожиданного отъезда трех молодых людей знакомым, и я подозреваю, что некоторые из них втайне догадывались о том, что я не говорю всей правды. Я сфальсифицировал сообщения о смертях Марша и Дэнни во время войны и позже сказал, что Марселин ушла в женский монастырь. К счастью, Марш был сиротой, чей эксцентричный образ жизни отвадил его от родных из Луизианы. Все могло бы сложиться гораздо лучше для меня, если бы у меня хватило ума сжечь картину, продать плантацию и отказаться от попыток вести дела – после всего пережитого. Вы видите, до чего порой доводят глупость и упрямство? Сплошь неурожаи… негры сбегали один за другим… и дом со временем пришел в упадок… и вот он я – отшельник и герой десятков деревенских баек. В наши дни никто не приходит сюда после наступления темноты – да и в любое другое время, честь по чести говоря. Вот почему я сразу понял – вы гость нездешний.

Почему же я остаюсь здесь? Всей правды я вам не скажу. Уж слишком тесно связана она с вещами, выходящими за пределы человеческого разумения. Быть может, все сложилось бы иначе, не взгляни я на картину. Стоило послушаться сына! Я ведь взаправду собирался сжечь холст, когда неделю спустя поднялся в студию, но взглянул-таки на него – и эта моя слабость все перечеркнула.

Нет смысла рассказывать, что я увидел. Можете и сами взглянуть, хотя время и сырость сказались на полотне. Думаю, с вами не случится ничего страшного, коли увидите творение Марша, но со мной вышло иначе – я-то слишком хорошо знал, что за всем этим стоит.

Деннис был сплошь прав, то был величайший триумф человеческого искусства с эпохи Рембрандта, хотя и незаконченный. Я понял это с самого начала – понял, что бедняга Марш оправдал свою декадентскую философию. Он был для живописи тем же, чем Бодлер был для поэзии, а Марселин послужила ключом, отомкнувшим его сокровенную твердыню гения.

Картина ошеломила, оглушила меня еще до того, как я осознал, что разворачивается пред моим взором, – и лишь отчасти она представляла собой запечатленный образ Марселин. Марш выразился весьма метко, когда дал понять, что рисует не ее саму, а то, что выступает из наблюдений за нею, кроется где-то внутри.

Конечно, для картины она играла ключевую роль, но ее фигура была лишь частью очень обширной композиции. Нагая, если не считать этой чудовищной массы окутывающих волос, она возлежала, откинувшись, на своего рода бизеллиуме[14], украшенном резными узорами, не знакомыми ни по одной живописной традиции. В одной руке она держала кубок, из которого изливалась жидкость, чей цвет я до сих пор не могу определить – не знаю, откуда Марш взял такие краски.

Фигура и скамья были расположены слева на переднем плане сцены самого странного характера. Казалось, она представляла собой призрачную эманацию из сознания женщины на картине, однако, с другой стороны, можно было допустить совсем иное предположение – что сама женщина выступала лишь зловещим фасадом для фонового пейзажа, или своеобразной иллюзией, им навеянной.

Я не берусь утверждать, находилась эта сцена внутри или вовне какого-то помещения – были ли те адские своды частью интерьера или экстерьера, были ли они вырезаны из камня или вытесаны в уродливой, заросшей грибками древовидной структуре. Геометрия общности всех объектов на полотне была попросту безумна – в ней всякий предмет обладал и острыми, и тупыми углами разом.

Но хуже всего – кошмарные формы, обитавшие в изображенных демонических дебрях! Богохульные твари, что, затаившись, бросали вожделенные взоры на свою верховную жрицу! Черные косматые существа с витыми козлиными рогами, пресмыкающиеся демоны о шести лапах с уродливыми «парусами», растущими из хребтов, плоскоголовые фавны, пляшущие в исступлении, – все казни египетские, собранные в одном месте!

Но там был изображен не Египет, а нечто более древнее, чем Египет, более древнее, чем даже Атлантида, легендарный континент My и мифическая Лемурия. Марш изобразил исток всех земных ужасов, доисторический ящик Пандоры – кощунственный Р'Льех, сотворенный существами не из нашего мира, бездну, на которую туманно намекали полушепотом Марш и Деннис. О Р'Льехе упоминали обычно как о городе, скрытом под толщей вод, но отродья на картине явно дышали свободно.

И вот, неспособный шелохнуться, я стоял и взирал на холст, дрожа, – и вдруг заметил: за мной, полные древнего коварства, неотрывно следят широко раскрытые, слишком живые для просто нарисованных глаза Марселин! И я не бредил – сплетя цвет, текстуру и линии в самых безумных сочетаниях, Марш, похоже, воплотил часть чудовищной жизненной силы ведьмы, дав ей возможность и дальше вынашивать черные мысли и навязывать всякому смотрящему свою жестокую волю. Могильный хлад, груда негашеной извести в подвале – всего этого не хватало для ее вековечного упокоения. И я понял это отчетливо, когда заметил, как несколько кошмарных змееподобных прядей вдруг зашевелились, отделились от поверхности холста и медленно потянулись по направлению ко мне.

Тогда я познал последний безмерный ужас и понял, что мне суждено навеки остаться здесь стражем и узником. Марселин, живая героиня легенды о Медузе Горгоне, превращала мою надломленную душу – не тело, ей того и не требовалось! – в камень. Никогда больше не уйти мне от этих гибко змеящихся кудрей – как существующих на картине, так и законсервированных известью в схроне за винными бочками. Слишком поздно вспомнил я истории о нетленных волосах мертвецов, пролежавших целые тысячелетия…

С тех пор я жил презренным рабом, заложником собственного подспудного страха. Не прошло и месяца, как негры стали шептаться о большой черной змее, ползавшей за бочками по ночам и неизменно оставлявшей след, ведущий к конкретному месту в шести футах от тех бочек. В конце концов мне пришлось перенести все важные припасы в другой погреб, ибо ни один чернокожий под страхом смерти не соглашался хаживать туда, где видели гадину.

Потом полевые рабочие взялись поговаривать, что черная змея наведывается в хижину старой Сафонисбы каждую полночь. Один из них показал мне оставленный ею след; вскоре я заметил, что и сама тетушка Софи взяла странное обыкновение спускаться в подвал особняка и проводить там по многу часов кряду, склоняясь над тем самым местом, куда не мог подойти ни один другой негр, и что-то глухо бормоча. Господи, я был так рад, когда эта старая ведьма издохла! Нисколько не сомневаюсь в том, что в Африке она была кем-то вроде шаманки. На момент смерти ей, по моим подсчетам, исполнилось без малого полтора столетия!

Ночами мне порой чудится какое-то существо, тихо скользящее по комнатам поместья. Расшатанные ступени лестницы чуть поскрипывают, и дверной засов в моей комнате звякает, точно кто-то пробует дверь с другой стороны. Разумеется, я всегда запираюсь на ночь. Иным утром я застаю гнилостную вонь в коридоре и различаю отчетливый след-борозду в пыли на полу. Я знаю, что должен охранять картину: если с ней что-нибудь случится, заселившие дом темные силы жестоко и неотвратимо отомстят. Я даже не осмеливаюсь умереть, ибо жизнь и смерть суть одно для человека, оказавшегося во власти Горгоны, чьи кудри обвили меня так крепко, что вовек не выпутаться. И ежели бессмертие собственной души для вас хоть что-то значит, юноша, – никогда не вставайте на пути столь темных и могущественных сил.