1

Близился час, навеки клеймивший душу Маринуса Бикнелла Уиллета, – тот час, что состарил мужчину, чья молодость и без того осталась далече, еще на добрый десяток лет.

Доктор, подолгу совещаясь с Вардом-старшим, сошелся с ним во мнении относительно некоторых аспектов происходящего, в коих алиенисты бы усомнились. Он вывел, что существует некое ужасное движение, чьи адепты разбросаны по всему миру, – вне сомнений, связанное с некромантией и чем-то даже более старинным, чем салемские процессы. По крайней мере двое ныне живущих – и еще один, о ком Уиллету и Варду-старшему не хотелось думать в таком разрезе, – были одержимы, или и впрямь наделены полноценными личностями людей, ходивших по сей земле еще в 1690 году или даже раньше, вопреки всем законам природы. Деяния и цели этих злодеев, во чьи ряды вступил и Чарльз, весьма очевидно следовали из их переписок – они разворовывали могилы, независимо от древности, а особенно те, где покоились самые мудрые и могучие мужи, надеясь возродить из тлена и праха некий отпечаток умерших, чтобы напитаться их знаниями.

Эти нечестивые осквернители передавали друг другу останки известных людей с холодным расчетом ученых, обменивающихся книгами. Из потревоженного векового праха они добывали свою мощь и мудрость, несоизмеримо превосходящую всякое могущественное знание, когда-либо сосредоточенное в руках одной организованной группы. Ими были выработаны непотребные методы поддержки жизни в интересовавших их умах – в одном теле или же в разных, – и они, очевидно, получили возможность постигать сознания мертвецов, которых держали у себя. Оказалось, было зерно истины в древних причудливых трудах Бореля, где тот писал об изготовлении даже из древнейших останков неких «солей», из которых возрождались давно умершие. Есть формулы как для вызова призраков, так и для повторного упокоения оных, причем их действие столь досконально отработано, что им теперь с успехом можно научить кого угодно. Однако воскрешать мертвых следовало с осторожностью: надписи на древних надгробиях не всегда соответствовали истине.

Уиллет и господин Вард содрогались, делая один вывод за другим. Некие тени или голоса могут быть вызваны из неведомых бездн, а не только из могил, но манипуляции такого рода сопряжены с риском. Джозеф Карвен наверняка свершил немало такого, что даже у алхимиков считается запретным, а Чарльз – что же Чарльз? Какие силы из «потусторонних сфер» настигли его из времени Джозефа Карвена и обратили его рассудок к позабытому? Ему дали подсказки, и он ими воспользовался – он беседовал со страшным человеком в Праге и долго гостил у владельца замка в горах Трансильвании. Скорее всего, ему удалось найти могилу Джозефа Карвена. Заметка в газете, а также то, что его мать слышала по ночам, – наилучшее тому подтверждение. Что-то было им вызвано… и что-то – пришло. Громкий голос, слышанный всеми в Страстную пятницу, разнящиеся тембры в запертой лаборатории на чердаке – чьи они, столь глухие и будто извлекаемые из пустоты? Не были ли они устрашающими предвестниками явления того чужака, «доктора Аллена», с его почти потусторонним басом? Недаром господин Вард испугался, лишь один раз поговорив с этим человеком – человеком ли? – по телефону.

Дьявольский разум или голос, тень или живое существо явилось в ответ на тайные призывы Чарльза Варда в запертую лабораторию? Голоса спорили… «Кровь потребна три месяца кряду…» Боже Милосердный! Не после ли этого появились вампиры? Оскверненная могила Эзры Уидена, крики в Потаксете – кто бы задумал подобную месть, кто разыскал бы заброшенное логово, где некогда свершались черные дела? Уединенная избушка, бородач-незнакомец, ропот негодующих соседей, всеобщий страх… Окончательно недуг Варда-младшего не решались объяснить ни отец, ни врач, хоть оба и чувствовали, что в этот мир снова явился злой гений Джозефа Карвена, не сойдя с прежней дьявольской колеи, – или тут уместно заподозрить всамделишную одержимость самим дьяволом? Аллен определенно имел к этому какое-то отношение, и детективы должны были выведать что-то о том, чье существование так влияло на жизнь юноши. Между тем, поскольку уже почти не оставалось сомнений в существовании пространных катакомб под избушкой, следовало их найти. Хорошо осознавая скепсис других алиенистов, Уиллет на последнем совете с господином Вардом решил сам тайно спуститься в те неизведанные глубины. Уговорились на следующее утро встретиться у хижины, заручившись всеми необходимыми инструментами и снаряжением.

Утро шестого апреля выдалось ясным, и в десять часов запланированная вылазка произошла-таки. Вард-старший отпер дверь в покои сына своим ключом, зашел с доктором внутрь и внимательно все осмотрел. Судя по беспорядку, который царил в комнате доктора Аллена, перед ними здесь уже успели побывать детективы, поэтому оставалось лишь надеяться, что они нашли нечто стоящее. Конечно же, прежде всего их интересовал подвал, и мужчины, не мешкая, спустились вниз – туда, где в присутствии хозяина они еще раньше безо всяких результатов осмотрели каждый закуток. Какое-то время казалось, что старания их напрасны – поверхность грунтового пола и каменных стен была настолько однородной и обычной, что трудно было даже представить, будто бы где-то здесь, под ногами, зияет отверстие, ведущее в бездну подземелья. Тогда Уиллет сообразил, что поскольку этот подвал копали позже, очевидно, не зная о существовании катакомб внизу, то и искать вход в глубины следует среди недавних раскопок, которые проводил сам молодой Вард со своими сообщниками, когда искал старые схроны, о коих узнал уж точно не из простых деревенских слухов.

Доктор попытался поставить себя на место Чарльза и представить, где бы он, скорее всего, начал копать, однако этот метод дал не слишком много. Тогда он решил действовать методом исключения и начал осторожно осматривать всю поверхность подземного помещения – стены, пол, потолок, дюйм за дюймом в поисках подсказок. Круг поисков все ужимался и ужимался, покуда не ограничился небольшим участком у сливных труб, который доктор уже осматривал – и ничего не нашел. Теперь же, прибегая ко всем возможным способам и приложив еще больше усилий, он наконец обнаружил, что на самом деле перед ним нечто вроде крышки люка на угловом шарнире, которую можно повернуть и сдвинуть в сторону. Под ней открылась сплошная бетонная плита с еще одним люком, на этот раз круглым, в самом центре, и господин Вард в тот же миг нетерпеливо бросился к нему. Крышка легко поддалась, и несчастный отец уже почти поднял ее, когда Уиллет заметил, как в один момент страшно побледнело его лицо. Вард пошатнулся и опустил голову на грудь, задурманенный струей затхлого воздуха, ударившего из черной ямы.

Через мгновение доктор Уиллет уже вытаскивал из ямы своего теряющего сознание спутника и брызгал ему в лицо холодной водой. Вард-старший начал подавать слабые признаки жизни, однако видно было, что ядовитые испарения сильно навредили ему. Не желая рисковать, доктор Уиллет поспешил на Броуд-стрит за таксомотором и отправил слабо возражавшего страдальца домой – после чего, взяв электрический фонарик и прикрыв нос стерильной марлевой повязкой, снова спустился к открытому им подземелью. Затхлый дух немного развеялся, так что теперь Уиллет мог заглянуть в самую глубину стигийского жерла. Примерно на десять футов вниз уходил цементированный цилиндрический спуск со стальными скобами вместо лестницы на стенах, переходящий в истертые каменные ступени. Вероятно, когда-то они выходили прямо на поверхность – в юго-западной стороне от места, где ныне стояла избушка.

2

Уиллет безоговорочно признает, что, вспоминая стародавние легенды о Карвене, довольно долго простоял у жерла, не решаясь один сойти в злосмрадную бездну. В памяти его слишком хорошо отпечатались рассказы Люка Феннера о последней ночи вековечного алхимика на земле. Но долг все-таки возымел над ним верх, и он стал спускаться, прихватив с собой саквояж на случай обнаружения каких-либо важных улик. Аккуратно – опять-таки, был он далеко не молод! – доктор совершил спуск по скобам и ступил на скользкие ступеньки внизу. Свет фонарика выхватил из темноты очень древнюю кладку – влажные стены сплошь заплесневели. Все ниже и ниже уходили ступени, не спиралью, но тремя крутыми пролетами, где с трудом разминулись бы двое мужчин. Доктор Уиллет насчитал примерно тридцать ступенек, когда до него донесся едва слышный звук, заставивший его сбиться.

То был неземной звук, низкий и злобный, точно разгневанный рев Природы. Глухой вой, обреченный крик, безнадежный вопль неизбывной тоски и животной боли – никакими словами не передать было тех вгоняющих в слабость и дурноту, бередящих душу обертонов, ибо всякие слова послабляли, вульгаризировали впечатление от них. Не к этим ли звукам прислушивался Вард, когда его забирали? Уиллет не слышал ничего хуже за всю свою жизнь – и когда он спустился по лестнице до самого низа и осветил фонариком стены и высокие своды коридора, что тянулся подобием царства Аида, плутая в бесчисленных арках и ответвлениях, звук тот никуда не исчез, продолжая источаться из безвестного источника.

Зал, в котором доктор оказался, был примерно четырнадцати футов высотой и футов десять-двенадцать в ширину. Пол устилали огромные шлифованные плиты, на стены и своды нанесена была штукатурка. Трудно было оценить размах помещения – из-за мрака казалось, что оно теряется в бесконечности. В иных местах путь преграждали двери в старом колониальном стиле, состоящие из шести панелей, другие же проходы были открыты.

Преодолевая порожденную здешними смрадами и стенаниями оторопь, Уиллет принялся один за другим просматривать боковые арочные проходы, ведущие в утлые залы со сводчатыми каменными потолками. Назначение этих помещений казалось загадкой, но везде доктор замечал переплетения труб – сложные паровые и вентиляционные системы, проведенные давным-давно, но наверняка способные заинтересовать и современных инженеров. Никогда прежде и никогда потом ему не доводилось видеть таких инструментов – или их отдельных частей, – что были разбросаны тут и там, укутанные столетними вуалями пыли и паутины. Несомненно, они были разбиты умышленно – вероятно, людьми из группы, выступившей против Карвена. Однако не во все залы проникли незваные гости – и в тех, нетронутых, Карвен, вернее всего, ставил свои самые первые несложные опыты.

Наконец Уиллет обнаружил комнату, обставленную или по меньшей мере занятую совсем недавно – с расходомерами, горелками и пробирками, новыми стульями и занятыми литературой и оборудованием шкафами. На письменном столе по соседству со старинными пергаментами находились свежие записи, сделанные от руки. Увидев масляную лампу и канделябр, полный свеч, доктор достал из кармана благоразумно припасенные спички – и озарил помещение светом.

Темнота отступила, являя истинную рабочую лабораторию Чарльза Декстера Варда. Многие здешние книги доктор уже видел раньше, почти вся мебель была перевезена сюда из особняка на Проспект-стрит. Везде попадались хорошо знакомые Уиллету вещи, рождая чувство узнавания столь острое, что он почти забыл о том, в сколь страшном месте на самом деле находится, и перестал обращать внимание на стенания, хоть в лаборатории они слышались гораздо четче, чем на лестнице. Доктор решил, что прежде всего необходимо найти и изъять любые бумаги, в которых могло содержаться что-то важное, особенно же – те таинственные документы, разысканные Чарльзом за картиной в доме на Олни-корт. Но проще сказать, чем сделать, – начав поиски, Уиллет понял, сколь великие трудности ждут того, кто пожелает до конца разобраться в запутанном деле Чарльза Декстера Варда. Сотни папок, заполненных листами, исписанными убористо от руки, записи, порой переходящие в шифр, эзотерические схемы и рисунки – на обработку и анализ всего этого могли уйти месяцы, если не годы. Нашлись и целые связки писем, отправленных из Праги в Ракош, причем адреса на конвертах были проставлены рукой Орна или Хатчинсона. Эти находки доктор Уиллет отобрал, чтобы унести с собой.

Наконец в шкафчике красного дерева с затворенными стеклянными дверцами, украшавшем ранее библиотеку, доктор заприметил ворох старых бумаг Карвена. Он мигом признал их, пусть даже Чарльз в свое время дозволил ему лишь мимолетный взгляд на них. Там не было писем, адресованных Орну и Хатчинсону, равно как и шифрованного манускрипта с ключом к нему. Сложив бумаги в саквояж, доктор продолжил осмотр. Прежде прочего его беспокоило нестабильное состояние молодого пациента, и он уделил особое внимание последним записям, выявив в них один необычный аспект – невзирая на изобилие подобных документов, в их числе оказалось подозрительно мало таких, что писались почерком Варда-младшего до прорезавшихся в нем изменений. Самый поздний был датирован двухмесячной давности числом, а целые кипы насущных писаний, испещренных странными знаками и формулами, писались в манере Джозефа Карвена. Похоже, в последнее время Чарльз тщательно практиковал угловато-архаичную манеру стародавнего алхимика и поистине отточил ее до блеска. Доктор не нашел ни одного образца иного почерка, который мог бы принадлежать Аллену. Если он здесь действительно всем заправлял и верховодил – то, очевидно, Чарльз выполнял при нем роль писаря.

В новейших записях раз за разом повторялось двухчастное заклинание, которое к концу обыска Уиллет запомнил наизусть. Писалось оно в два параллельных столбца, причем левый был увенчан древним символом «главы дракона», коим в старинных календарях обозначали асцендент, а правый, соответственно, знаком «хвоста дракона», десцендентом[28]. Доктор почти подсознательно догадался, что второй столбец представляет собой тот же самый текст, записанный по слогам наоборот, за исключением конструкции ЙОГ-СОТОТ – имени, вернее всего? Подобная буквенная комбинация попадалась Уиллету и ранее, в письмах сподвижников Чарльза и оригинальных документах Карвена; ее он приноровился узнавать в самых разнящихся написаниях.

Уиллет мог поклясться, что формула ему что-то напоминает, и каждый раз, когда он ее встречал, по спине его проползали мурашки. Не в ту ли памятную Страстную пятницу миссис Вард слышала нечто подобное? Раз за разом, словно наваждение, повторялись знаки и символы, и доктор, сам того не замечая, стал нашептывать их, тщась уловить верное произношение.

В определенный момент ему показалось, что он набрал уже едва ли не больше бумаг, чем сможет продуктивно изучить, поэтому доктор решил больше ничего здесь не осматривать, пока не созовет здесь самый настоящий конгресс скептиков-алиенистов – пускай сами увидят все своими глазами и попробуют систематически обработать. Он еще должен был найти тайную лабораторию, поэтому, оставив саквояж в освещенной комнате, снова вышел в зловонный черный коридор, от чьих стен непрестанно исходила тусклая грибная флуоресценция.

Следующие несколько комнат, куда доктор попробовал наугад зайти, были пусты или же заставлены лишь трухлявыми ящиками да зловещими свинцовыми гробами, однако именно они поразили доктора размахом диких экспериментов Джозефа Карвена. Он подумал о бесследно канувших рабах и моряках, об оскверненных могилах во всех уголках земного шара и о зрелищах, которые, видимо, предстали пред очи участников провиденского рейда. По правую руку от него протянулась высокая каменная лестница, и Уиллет решил, что она, вероятно, вела к одному из служебных строений Карвена – возможно, к каменному флигелю с высокими окнами-бойницами. Неожиданно стены перед ним словно бы разошлись, а вонь и вой стали невыносимыми. Уиллет вышел в просторное помещение – такое большое, что луч фонарика не достигал его противоположного конца, лишь кое-где зацепляя толстые колонны, поддерживающие потолок.

Через некоторое время он подошел к колоннам, что стояли кругом, наподобие монолитов Стоунхенджа. Среди них на постаменте, к которому вели три ступени, возвышался резной алтарь; и алтарь тот был покрыт такой причудливой и необычной резьбой, что Уиллет сперва подошел ближе, чтобы осмотреть узор в свете электрического фонаря, но почти сразу отшатнулся, различив темные пятна, очернившие самую верхнюю плиту, и тоненькие струйки того же цвета, застывшие на боковых стенках. Потом он заметил противоположную стену и двинулся вдоль нее – она изгибалась большой дугой, кое-где разорванной черными прямоугольниками дверей, и была усеяна множеством пустых камер за железными решетками, где лежали железные кандалы для рук и ног, вделанные в каменный пол. Камеры были пусты, но ужасные запахи и мерзкие стоны никуда не делись – наоборот, они становились еще назойливее, иногда переплетаясь с другими звуками, похожими на удары по чему-то влажному…

3

Теперь уж все внимание Уиллета было приковано к ужасной вони и жуткому гвалту. В величественном зале с колоннами они ощущались четче, чем где-либо, однако даже в этом подземелье казалось, что звуки и запахи доносятся откуда-то снизу. Прежде чем среди темных ответвлений искать ступеньки, уводящие еще глубже под землю, доктор посветил фонариком на мощеный камнем пол. Плиты лежали неплотно, между ними с разными интервалами располагались одинаковые камни, беспорядочно перфорированные мелкими отверстиями, а в одном месте на полу валялась небрежно брошенная приставная стремянка. Как ни странно, именно от нее больше всего отдавало тем смрадом, что пропитал, казалось, все вокруг. Пока Уиллет прохаживался по зале, он понял, что и вонь, и звук сильнее всего ощущаются именно у тех ноздреватых плит – что это могут быть своего рода люки, за которыми скрываются проходы к еще более глубоко залегающим недрам ужаса. Присев близ одной из плит, доктор попытался поднять ее – и та сдвинулась, хоть и не без приложенных значительных усилий. Звуки снизу прибавили в громкости, пока доктор, дрожа всем телом, приподнимал тяжкий камень. Из глубин рванулся неописуемый смрад, и Уиллет, откинув плиту и направив луч фонарика в зияющую жуткой чернотой дыру, почувствовал сильное головокружение. Если он и чаял увидеть здесь лестницу, по коей возможно было бы сойти в простор подполья, полного ультимативных непотребств, его постигло разочарование – ибо в волнах адского смрада и надломленного визга увидел он только облицованное кирпичом колодезное жерло, диаметром приблизительно в полтора ярда. Не то что лестницы – вообще ничего, пригодного для спуска, не наблюдалось там, внизу. Под направленным в жерло лучом света вой вдруг сменился жуткими рыданиями и скрежещущими звуками, и после что-то глухо застучало и захлюпало. Уиллет дрогнул, боясь даже предположить, что за гадкая химера притаилась у него под ногами, однако собрал-таки волю в кулак и заглянул в грубо обтесанную шахту колодезя. Улегшись на пол, доктор опустил фонарик в нижний мрак на всю длину руки, чтобы пролить свет на находившееся внизу нечто. Поначалу он не мог разобрать ничего, кроме скользких замшелых кирпичных стен, сходивших вниз, в клоаку почти что физически ощутимой, неистовой скверны, но вот – различил, как на глубине примерно двадцати футов беснуется и клокочет темная, бесформенная масса плоти. Фонарик задрожал в руке доктора, однако он нашел в себе силы вновь посмотреть вниз и рассмотреть существо, заточенное в беспросветном мраке подпола. Чарльз обрек его на голодную смерть – его и сонм других тварей, брошенных в схожие колодцы под сводчатой залой. Кем бы те твари ни были, лежать спокойно в узких шахтах они не могли. Все долгие недели в отсутствие своего принципала они скребли стены, стенали и ждали его возвращения.

В следующий миг Маринус Бикнелл Уиллет пожалел о повторном взгляде, брошенном в шахту. Опытный хирург, повидавший на своем веку всякое, он оказался не готов к зрелищу, навек лишившему его душу покоя. При здравом разумении то был всего лишь материальный – следовательно, подчиняющийся всем законам сего мира, – объект средних размеров, но форм и пропорций столь чуждых, что разномастные его черты попросту не желали складываться в мозгу в единый завершенный образ, потому как образов подобных не могло быть и не должно было быть в принципе. Выронив фонарик из ослабевшей, повисшей плетью руки, Уиллет закричал – и этот панический фальцет не признала бы и его родная мать. Неспособный распрямиться и встать твердо на ноги, весь скованный ужасом, доктор полз прочь от влажного края колодца, по плитам, укрывавшим дюжины адских шахт, откуда в ответ на его испуганный крик несся кошмарный звук неизбывных мук. Грубый, необработанный камень плит ранил ему ладони, но он продолжал отступать, презрев боль, – его подгонял жуткий скрежет и хруст из ямы, где чудовище, полное бездумной агрессии, кинулось, судя по шумам, пожирать упавший фонарь. В оскверненной вонью темени Уиллет закрыл ладонями уши, чтобы не слышать глухих жалобных стонов, издаваемых сородичами плененной твари; липкая испарина покрыла его с ног до головы, и поверх нее его окутал со всех сторон полный сокрытых кошмаров мрак. Где-то внизу все так же клокотали десятки несчастных тварей, еще живых, – с одного колодца он собственноручно снял крышку… Да, конечно, виданная им внизу тварь – образ, который уже невозможно, как ни старайся, стереть из памяти, – нипочем не сумеет всползти вверх по скользким стенам, и все ж доктор весь дрожал от навязчивой мысли, что где-нибудь для нее найдется лаз или опора.

Что это была за тварь, Уиллет так и не уразумел. Она отдаленно напоминала резные изображения на алтаре, разве что была воплощенной в материи, а не в рисунке. Природа создать подобное никак не могла, и выглядело оно очевиднейшим образом незаконченным, сложенным из безобразных калечных частей. Уиллет предположил впоследствии, что Вард мог создать чудовищ из неправильно подготовленных «солей» и решить оставить их в живых ради услужения или для ритуальных целей – не будь они нужны, на алтаре не было бы и их подобий. Впрочем, там были изображены чудовища и пострашнее… но ведь и Уиллет распечатал лишь один колодец. В те моменты первой связной мыслью, пришедшей доктору на ум, была давно прочитанная фраза из старинных документов Карвена – Саймон-Иедидия Орн писал о том другу-алхимику: «Разумеется, когда Хатчинсон воссоздал Целое из того, что мы сумели собрать лишь в малой части, ничего, кроме овеществленного Порока, не случилось». И вместо того, чтобы вытеснить эти страшные слова, в памяти доктора, вливая в ужас новые соки, всплыл обугленный изуродованный труп, который, по свидетельству старца Слокэма, нашли в полях у Потаксета вскоре после разорения фермы Карвена. Чарльз однажды привел ему слова старика, утверждавшего, что тело походило и на человека, и на неведомого зверя, вот только не было ни тем, ни другим…

И сказанное давным-давно отдавалось эхом теперь в голове Уиллета, покуда он то в одну, то в другую сторону слепо метался на каменном полу подземелья. Дабы заглушить и умерить это эхо, он, сам не сознавая, обратился к гротескным строкам «Бесплодных земель» Т. С. Элиота[29], а потом и вовсе перешел на часто повторяющееся в бумагах Варда двойное заклинание, делая упор именно на вторую его часть – от «огтрод» к «за». Как ни странно, чуждые слова привнесли в его душу столь желанный покой, и через некоторое время Уиллет смог встать на ноги, горько сожалея о потерянном в паническом приступе фонарике и ошалело оглядываясь в поисках хотя бы самого слабого лучика света в чернильной черноте хладного подземелья. Никакой надежды на оный не было – и все же доктор напрягал глаза, высматривая хоть искру, хоть отблеск: ведь осталось же освещение в доме, откуда он сюда спустился!

Какое-то время спустя ему привиделись слабые блики где-то очень далеко, и Уиллет пополз им навстречу на четвереньках, щупая перед собой пол из страха упасть в открытый колодец или удариться об одну из бесчисленных колонн. Пальцы нашли ступень, ведущую к обагренному кровью алтарю, – и доктор с отвращением отдернул руку. После наткнулся он на камень со множеством отверстий, затем – на край провала и стал двигаться еще осторожнее, почти не отрывая ладоней от пола. Наконец колодец остался позади. Отродье, заключенное в нем, уже не выло и не бесновалось – похоже, щелочь батареи из сожранного электрического фонарика отравила его. Всякий раз, нащупывая пальцами отверстия в полу, Уиллет содрогался; когда он проползал над очередным колодцем, снизу раздавались громкие стоны, но обычно его полубесшумные движения никого не тревожили. Иной раз доктору казалось, что свет впереди слабеет – видимо, зажженные свечи и лампы одна за другой гасли. Мысль о том, чтобы остаться одному в кромешном чреве подземелья, заставила его рывком подняться на ноги и побежать вперед: теперь он мог не бояться упасть в колодец, ведь тот остался позади, а если угаснет свет в доме и он заблудится, одна останется надежда – на помощь Варда-старшего. Вскоре Уиллет вбежал из просторного зала в узкий коридор и, отчетливо видя впереди свет, поднялся в дом, дрожа от облегчения и не сводя глаз с медленно умирающего фитиля последней лампы, приведшей его назад в привычный мир.

4

В следующее мгновение доктор уже лихорадочно вливал в опустевшие лампы масло из канистры, которую приметил еще раньше, а когда черты комнаты снова проявились в свете, начал осматриваться в поисках какого-нибудь фонарика для дальнейшего осмотра подземелья. Каким бы он ни был напуганным, все же в нем сильна была и необъяснимая мрачная целеустремленность: он твердо решил заглянуть под каждый камень в своих поисках устрашающих тайн, стоявших за необъяснимым безумием Чарльза Варда. Так и не найдя фонаря, он решил взять самую маленькую из ламп, набил карманы свечами и спичками и прихватил галлон масла, которое решил приберечь на тот случай, если найдет еще какую-нибудь скрытую лабораторию по ту сторону ужасной залы с ее нечестивым алтарем и неизведанными закрытыми колодцами. Чтобы снова пройти по той территории, требовалась изрядная отвага, однако он знал, что должен это сделать. К счастью, ни устрашающий алтарь, ни открытая шахта не находились близ широкой стены с камерами, огибавшей пещеру, из которой, собственно, двери вели в дальнейшем направлении поисков.

Поэтому Уиллет вернулся обратно в большой зал с колоннами, наполненный смрадом и приглушенными завываниями. Он немного прикрутил фитиль, чтобы при тусклом свете лампы нельзя было даже издали различить очертания дьявольского алтаря и зияющее рядом со сдвинутой перфорированной плитой-крышкой отверстие в полу. По большей части за дверьми в дуговой стене находились небольшие каморки, порой пустые, порой заваленные весьма любопытным скарбом. В одной, например, оказалась истлевшая и напрочь запыленная одежда – панталоны, куртки и сюртуки полуторавековой давности; в другой – столь много вполне современных, новомодных нарядов, словно кто-то собирался принарядить небольшую армию. Однако более всего Уиллета настораживали то и дело попадавшиеся на пути большие медные лоханки, инкрустированные смальтой и выстланные изнутри отвратительной засохшей коркой. Они не понравились ему даже больше, чем причудливой формы свинцовые гробы, все еще частично сохранившие свое содержимое и испускавшие густой смрад, приглушавший даже едкое зловоние залы с колодцами.

Когда он прошел вдоль стены примерно половину зала, то увидел еще один коридор, подобный тому, который покинул, и в том коридоре также было немало отверстых дверей. К ним доктор и направился; сначала нашел три комнаты, где не было ничего интересного, но потом наткнулся на большой удлиненный кабинет, загроможденный резервуарами и столами, коптильнями и современными лабораторными принадлежностями, беспорядочно разбросанными книгами и бесконечными полками с банками и бутылками – все в нем свидетельствовало о том, что это и есть та самая обитель опытов Чарльза Варда, которую он искал. Здесь не было ни одного следа давнего пребывания Джозефа Карвена.

Запалив три уже заправленные здешние лампы, доктор Уиллет, ведомый живым интересом, изучил кабинет и его меблировку; исходя из объемов различных реагентов, что стояли в колбах на полках, молодой Вард интересовался какой-то из отраслей органической химии. В целом же по имевшемуся здесь оборудованию, в числе коего имелся и угрожающего вида операционный стол, нельзя было определить, чем именно занимался естествоиспытатель, – что, конечно же, разочаровывало. Среди лежавших на столе книг Уиллет заметил побитое временем издание Бореля, отпечатанное готическим шрифтом, и приметил, что в нем Вард подчеркнул тот же отрывок, что полтора века назад насторожил достойного мистера Меррита, пожаловавшего на ферму. Экземпляр Карвена наверняка пропал во время провиденской облавы вместе с другими его книгами по оккультизму.

Из лаборатории выходило три двери, и доктор начал по очереди проверять помещения за ними. За первыми двумя были бы обычные кладовые, не будь они набиты гробами, от полуистлевших до практически новых, и надгробиями, порой с хорошо читаемыми именами. Здесь также был склад одежды, и еще – несколько новых, наглухо заколоченных ящиков или коробов, но на последние Уиллет не стал тратить время. Наибольший интерес представляли фрагменты старого оборудования; видимо, то были инструменты самого Джозефа Карвена, изрядно пострадавшие от рук налетчиков, химическая параферналия[30] георгианской эпохи.

Третья дверь вела в просторное помещение с изобилием стеллажей и столом с двумя лампами в самом центре. Уиллет зажег обе и в их бриллиантовом свете принялся разглядывать громоздившиеся кругом полки. Самые верхние пустовали, большинство свободного места на остальных занимали изысканные сосуды – высокие, без ушек, наподобие египетских каноп[31], и приземистые, с одной ручкой, походившие на амфоры для фалерна[32]. Почти сразу доктор заметил, что сосуды, тщательно закупоренные, были классифицированы: канопы, что стояли с одной стороны комнаты, означались деревянной табличкой с надписью “Custodes”, свисавшей на цепях с потолка над ними, а все амфоры в другой стороне проходили, соответственно, под грифом “Materia”. Все сосуды, за исключением разве что самых вышестоящих, были полны, и каждому полагалась бирка с номером, очевидно, отраженным в некоем каталоге – однако Уиллет не стал его искать; к тому времени его больше интересовало, чем, кроме формы, отличаются эти вместилища, поэтому он наугад откупорил несколько каноп и амфор, дабы изучить их содержимое. Но везде его ждало одно и то же – в емкостях обоих видов хранили вещество однородное и почти невесомое: мелкодисперсный матовый порошок разнящихся оттенков серого. Что до оттенков – а единственно оттенками и различалось наполнение сосудов, – то здесь нельзя было отследить никакой четкой закономерности; не было связи даже между субстанциями каноп и амфор. Синевато-серый порошок мог оказаться рядом с розово-белым, а начинка любой амфоры могла прямо соответствовать той, что обнаруживалась в одной из каноп. Самой примечательной чертой всех этих порошков было то, что они не слипались. Уиллет мог набрать полную горсть, высыпать ее обратно – и на его ладони не оставалось и крупинки.

Вначале доктор никак не мог понять, что есть «Custodes» и «Materia» и почему емкости разного вида столь тщательно отделены друг от друга и не хранятся вместе с бутылками и склянками, стоящими в лаборатории. Внезапно он вспомнил, что «кустодес» и «материя» с латыни переводятся как «стражи» и «материалы». Первое слово не раз употреблялось в недавно полученном на имя доктора Аллена письме от человека, утверждавшего, что он – проживший мафусаилов век Эдуард Хатчинсон. Одна фраза запомнилась Уиллету почти полностью: «Вы мудро поступаете, уменьшая их количество… нет нужды держать овеществленными стражей, и в случае облавы меньше будет найдено Обличительных Свидетельств». Какой в этом смысл? «Стражи» поминались и ранее – когда Вард еще охотно делился с доктором своими находками, он поведал ему о дневнике Елеазара Смита, где тот описывал слежку за домом Карвена. В той хронике говорилось о загадочных допросах, подслушанных Смитом и Уиденом возле проклятого дома, еще до того, как Карвен полностью перенес свою деятельность под землю: пленных допрашивал сам алхимик и «охранники». Их-то, согласно Хатчинсону или его обновленному воплощению-аватару, Аллен больше не держал «овеществленными». Если зловещий сподвижник Чарльза не стал их воссоздавать – значит, они хранятся… здесь, в виде порошка, тех самых «солей», в которые члены колдовского заговора перерабатывали бесчисленные выкраденные трупы и даже более древние костные останки!

Так вот что содержалось в канопах: устрашающие плоды нечестивых опытов, усмиренный прах, который, вызванный к жизни дьявольским заговором, должен беспрекословно защищать своего воскресителя или принуждать к повиновению непокорных! Уиллет похолодел при одном воспоминании о том, что пересыпал из ладони в ладонь, и на мгновение ощутил необоримое желание убежать подальше от зловещих шкафов с безгласными, но, может статься, даже в таком виде способными следить за ним часовыми.

И тут его настигла иная мысль – об амфорах с «материалами» на противоположной стене. Если в них – не «стражи», то что? Уж не хранятся ли там останки величайших мыслителей всех веков, похищенные алхимиками для своих зловещих некромантических умыслов из крипт и могил? Тех самых умыслов, что, согласно отчаянному письму Чарльза Варда, способны потрясти мироздание до основ, – а он-то легкомысленно пересыпал сей прах!

Немного успокоившись, доктор снова начал внимательно разглядывать комнату. Заметив небольшую дверь, он подступил к ней и взялся изучать испещрившие ее символы. Те письмена! Бог знает, что это были за письмена! Ни в одной книге не видывал доктор таких письмен – смутно подобное лишь один из друзей Уиллета, болезный и вечно витающий в облаках Рэндольф Картер, воспроизвел однажды на бумаге, сославшись на то, что сей древний утраченный алфавит, обладающий невероятной колдовской силой, был явлен ему в одном затянувшемся фантасмагорическом сне.

От размышлений его отвлекла резкая вонь некой ядовитой химии, ясно различимая даже в зловонном воздухе подземелья. Без сомнения, она проникала из комнаты, находящейся за дверью. Уиллет сразу узнал запах: он исходил от одежды Чарльза Варда в день его вынужденного отъезда в лечебницу. Значит, он находился именно здесь, когда неожиданные посетители прервали его опыты. Юноша оказался благоразумнее своего предка, не оказав сопротивления. Полный решимости разгадать все тайны зловещего подполья, доктор взял лампу и, поборов страх перед неизвестным, переступил порог. Нет, он не успокоится до тех пор, пока не выяснит истинную причину безумия Чарльза Декстера Варда!

И вот – очередная комната, в этот раз – скуднейше обставленная: лишь стол, стул и вериги с крюками и зажимами, ворохом звеньев сваленные на полу. Кроме большой лампы, журнала с поеденными влагой страницами и карандаша, на столе находились две закупоренные высокие канопы – взятые, очевидно, из комнаты, где содержались «стражи», да позабытые здесь в спешке. Уиллет зажег свет и здесь – и взялся листать журнал, предложивший ему лишь краткие и не особо вразумительные заметки, набросанные угловатым карвеновым почерком:

Б. не мертв. Прошел сквозь стены, укрылся в земле. Повидал старого В. Изрекши «Саваоф», тот узрел истинный Путь. Трижды призвал того, чье имя ЙОГ-СОТОТ, на следующий день отвадил его. Ф. был намерен истребить всех, кто искусен взывать к Запредельным.

Когда свечение лампы проникло во все уголки тайной комнаты, Уиллет увидел, что стена напротив двери испещрена вбитыми колышками, с коих свисают бесформенные желтые саваны. Однако больший интерес представляли голые боковые стены, покрытые нанесенными на каменную основу при помощи зубила мистическими символами и формулами. На отсыревшем полу тоже красовалось нечто резное; вглядевшись, Уиллет различил большой пифагорейский пентакль в центре комнаты, а между ним и углами пола – четыре круга диаметром около трех с половиной футов. В одном из них, рядом с небрежно скомканной на полу желтой ветошью, стоял неглубокий килик[33] – взятый явно с полки при входе, – а за пределами круга доктор увидел амфору с пометкой «№ 118» на ярлыке. Амфору распечатали и опустошили, а в килике Уиллет с внутренней дрожью различил горсть сухого зеленовато-серого порошка, не разметанного по комнате лишь благодаря отсутствию сквозняков – явно высыпанного из сосуда с «материалом». Картина происходившего здесь была, с учетом всего изведанного, более-менее ясна – уточнения требовали, возможно, лишь подробности, но ценой им вполне могли стать остатки душевного покоя как самого доктора, так и родных Варда. Вериги, соль из амфоры «материала», две канопы «стражей», желтые саваны и формулы на стенах, записи в журнале, намеки из писем и легенд и целый калейдоскоп проблесковых сомнений и предположений – почти неподъемный груз знания…

С усилием прогнав прочь страшные мысли, Уиллет стал рассматривать высеченные на стенах знаки. Их покрывали зеленоватые пятна грибка, иная символика уже совсем стерлась – вероятно, ее нанесли еще в давнюю пору, – но и сам текст был более или менее знаком для того, кто читал заметки Карвена или всерьез интересовался историей магии. В одной формуле доктор безошибочно узнал фрагмент, который миссис Вард слышала от своего сына в ту зловещую Страстную пятницу прошлого года и который, как доктору потом объяснили знатоки сих дисциплин, был грозным обращением к тайным богам, обитающим вне границ физической сферы. Здесь оно было записано не точно так, как его передала по памяти мать Чарльза, и даже не так, как специалисты привыкли цитировать его по Элифасу Леви[34], однако же не приходилось сомневаться, что это – тот самый призыв. От слов Саваоф, Метатрон, Альмузин, Зариатнатмик Уиллет испытывал благоговейный трепет – невзирая на весь опыт столкновения с кошмаром, уже имевшийся за спиной.

Заклинание было высечено слева от дверного проема. Прилежащую справа стену также сплошь покрывали буквы и символы, и, вглядевшись, Уиллет остановил внимание на двухчастной формуле, не раз встречавшейся ему в подземном кабинете. Главным образом она совпадала с виденной в записях Варда – столбцы текста предваряли асцендент и десцендент, Глава и Хвост Дракона, – однако правописание существенно отличалось от современного, как если бы старый Карвен несколько иначе записывал звуки или же в более поздних исследованиях усовершенствовал произношение, повысив действенность призыва. Доктор попытался сравнить вырезанный в камне текст с тем, что до сих пор крутился у него в мыслях, однако это было непросто. Запись, которую он вспоминал, начиналась с “Y'ai’ ng’ngah, Yog-Sothoth”, а в настенной версии в начале было “Aye, engengah, Yogge-Sothothe”, и в этом варианте, по его мнению, второе слово было гораздо важнее дробить на слоги.

Поскольку «поздний» вариант заклинания прочно засел у доктора в голове, это различие не давало ему покоя, и он принялся вслух проговаривать первую долю формулы, стараясь соотнести звуки с высеченными в камне буквами. Странно и угрожающе звучали эти древние инвокации во мраке подземелья, бередя родовую память о старинных колдовских наговорах, – и вторило им бездумное, богохульное стенание из глубоких ям, нечеловеческие каденции которого ритмично вздымались и опадали, пробиваясь сквозь смрад и тьму: йеин-нагх-йог-сотот-хи-лъгеб-фаи-тродог-аааз…

И откуда только взялся пронизывающий до костей холодный ветер, закружившийся по комнате будто в ответ на этот зов? Порывом своим он заставил трепетать пламень в лампах, и свет померк, сместился – надписи на стене смело, смазало властной рукой подступившего мрака. Всклубился чад, и запах, перекрывающий колодезную вонь из центральной залы, ощущавшийся и раньше, теперь стал едва ли переносим. Уиллет затравленно обернулся: из килика на полу, куда ссыпан был мелкий могильный порошок, завивались клубы удивительно плотного черно-зеленого дыма. Прах был принесен сюда из секции «Материалов», что же с ним теперь происходит… и почему? Изречена была первая доля формулы – «Глава Дракона», асцендент… неужели кто-то сейчас взаправду воскреснет? Как возможно подобное?

Доктор пошатнулся. Перед его мысленным взором мелькали обрывки прочитанного, разобщенные образы – все недавно увиденное и услышанное. «Как и встарь, вновь говорю Вам: не вызывайте из мертвой Золы, равно как и из Внешних Сфер, То, что не могучи усмирить. Держите постоянно наготове Слово, потребное для того, чтобы вернуть Нечто в Ничто, и немедленно остановитесь, если появится хотя бы тень сомнения, кто перед вами…»

…и вот завеса черно-зеленого дыма расступилась – кто-то был там, за ней, некая фигура неясных очертаний, зловещий потусторонний силуэт.

5

Маринус Бикнелл Уиллет даже не надеялся, что кто-то, кроме самых близких друзей, поверит хотя бы частично его рассказу, поэтому не выносил эту историю на суд широкой общественности. Лишь несколько посторонних слышали ее из третьих уст и, конечно же, преимущественно посмеивались над ней, говоря, что доктор уже стареет. Ему посоветовали уйти в длительный отпуск и в дальнейшем избегать дел, связанных с нервными потрясениями. Однако господин Вард знал, что опытный врач глаголет жуткую правду. Разве он сам не видел своими глазами тот ужасный лаз в подвале избушки? Разве же Уиллет еще в одиннадцать часов того злосчастного утра не отправил его, отравленного и больного, домой? Разве он напрасно названивал доктору целый вечер и на следующий день, разве не он поехал в полдень назад в тот проклятый дом, где и нашел своего друга невредимым, хоть и без сознания, на одной из кроватей на втором этаже? Уиллет хрипло дышал – и когда господин Вард дал ему немного хереса из бутылки, открыл глаза широко-широко и сбивчиво что-то забормотал. Вард-старший почти ничего не разобрал, кроме как «колодцы… борода… глаза за стеклами… кто же это такой». Эти последние слова доктора прозвучали особенно странно, если учесть, что обращался он к аккуратному, чисто выбритому джентльмену, которого знал уже много лет.

Залитая ярким полуденным светом, избушка была такой же, как и сутки назад. Да и Уиллет был одет в точности так, как вчера, – разве что брюки его были протерты на коленях и замараны подземной плесенью, чей кислый дух живо напоминал господину Варду зловоние, исходящее от одежд его сына, – в тот день, когда Чарльза забирали в лечебницу. Фонарик, с коим доктор спустился под землю, куда-то запропастился, однако неподалеку валялся саквояж – опустошенный, без всех собранных под землей бумаг и улик. Прежде чем вдаваться в какие-либо объяснения, Уиллет со зримым значительным усилием, нетвердо ступая, спустился в подвал и попытался вновь сдвинуть роковую плиту у сливных труб. Та не поддавалась. Доктор пошел туда, где оставил инструменты, так и не понадобившиеся до сей поры, взял зубило и принялся по одной выламывать крепкие доски. Внизу оказался свежий слой бетона без единой прорехи. Пропал дышащий вредоносным подземным газом люк, исчез доступ к адскому лабиринту и колодцам с безымянными вопящими тварями, к тайной лаборатории, чьи стены покрывали резные формулы. Доктор Уиллет ухватил Варда-старшего за грудки.

– Вы же сами видели, – процедил он. – Сами видели, обоняли тот смрад…

Мистер Вард, удивленный и испуганный, утвердительно кивнул.

– Тогда я все объясню вам, – бросил доктор, выпуская его и шумно выдыхая.

Они нашли наверху самую солнечную комнату, сели в кресла, и доктор утомленным тихим голосом целый час пересказывал господину Варду свои похождения. С чем сравнить тот силуэт, что возник в шедшем из килика зеленоватом дыму, он не знал и был слишком измотан, чтобы задаваться всерьез вопросом о его природе. Проведя некоторое время в молчании и лишь беспомощно покачивая головой, Вард-старший наконец спросил осторожным шепотом:

– Как думаете, может, стоит попробовать распечатать подпол вновь?

Уиллет в ответ смолчал. Явление потустороннего гостя оставило его в смятении; он не знал, что и думать по сему поводу. Тогда Вард задал менее трудный вопрос:

– Куда же он ушел? После того, как перенес вас сюда и заделал тот вход…

И снова доктор ничего не ответил.

Однако неведомый пришелец все же оставил доказательство своего существования. Прежде чем уйти, Уиллет полез в карман за носовым платком. Помимо свеч и спичек, взятых в лаборатории Варда, он нащупал неизвестно как попавший туда клочок бумаги. То был ничем не примечательный листок, вырванный, скорее всего, из журнала, хранившегося в комнате с пентаклем на полу, – и слова были написаны на нем обычным оливковым карандашом, одним из тех, что лежали на столе рядом с тем журналом. Бумажка была очень неряшливо сложена в несколько раз и, если не считать слабого кисловатого запаха подземелья, не несла на себе никаких отпечатков потустороннего. Однако сам текст, бесспорно, был более чем странен, являя собой письмена неизвестной эпохи. Старательно выведенные строки дышали средневековой тьмой и были едва ли пригодны для прочтения даже специалистам по тайнописи. Тем не менее иные комбинации символов казались странным образом знакомыми. Ниже приведена эта короткая записка, чей секрет заставил двух потрясенных взрослых мужчин после первого же ознакомления ринуться на улицу к автомобилю Варда-старшего и поехать сперва в место, где можно было спокойно пообедать, а затем – в библиотеку имени Джона Гея[35], что на холме.

В библиотеке Вард и Уиллет без труда раздобыли подробные пособия по палеографии и просидели за ними до наступления темноты и зажжения величественной хрустальной люстры под потолком. В конце концов они обнаружили-таки требуемое: мистическая вязь оказалась шрифтом, бывшим в ходу в раннем средневековье, саксонским алфавитом восьмого или девятого века – бурного времени, когда тонким кружевом нового христианского учения прикрывались древние языческие религии с их невыразимыми ритуалами, а на Британских островах под бледным серпом луны в руинах римских крепостей Карлеона, Хексема и близ крошащегося Вала Адриана свершались тайные обряды. Автор записки изъяснялся на латыни, какой ее помнила та варварская эпоха: “Corvinus necandus est. Cadaver aq(ua) forti dissolvendum, nec aliq(ui)d retinendum. Tace ut potes”, что можно приблизительно перевести как: «Карвен должен быть уничтожен. Тело предать кислоте, ничего не оставляя. Храните молчание».

Расшифровав текст, Уиллет и господин Вард долго не знали, что сказать. После всего пережитого ничто уже не могло их удивить. Они просидели в библиотеке до самого закрытия, затем отправились на Проспект-стрит и проговорили в доме Вардов всю ночь, не придя ни к какому решению. Доктор пробыл там до послеобеденного воскресного часа; наконец позвонили детективы, отправленные развенчать тайну доктора Аллена.

Мистер Вард, нервно измерявший шагами комнату, бросился к телефону и, услышав, что расследование почти закончено, попросил явиться с рапортом к следующему утру. Он, как и доктор, не сомневался, что Карвен, надлежащий уничтожению по воле автора записки, и есть тот прячущий глаза за очками лукавый бородач – ведь сам Чарльз боялся его и в том своем письме оставил точно такое же распоряжение. В европейской корреспонденции к Аллену обращались как к Карвену, и он, без сомнения, полагал себя новым воплощением алхимика – едва ли подобное можно назвать простым совпадением. И разве не Аллен намеревался умертвить Чарльза по наущению некоего субъекта, назвавшегося Хатчинсоном, – если молодой историк вдруг сделается «непослушным и строптивым»? Определенно стоило как можно скорее найти этого сумасброда и пресечь его злые деяния.

В тот же день, без надежды добыть хоть малую щепоть сведений касаемо величайших тайн этого дела из того единственного источника, который мог этими сведениями поделиться, отец Варда вместе с доктором навестил молодого Чарльза в лечебнице. Уиллет с напускным спокойствием поведал о том, что увидел в подземелье, приведя множество деталей, доказывающих правдивость рассказа. Лицо юноши стало мертвенно-бледным. Дойдя до каменных колодцев и заключенных в них чудовищ, Уиллет постарался, как мог, расцветить свое описание устрашающими подробностями, однако Чарльз оставался безучастным. Уиллет на минуту умолк, потом негодующе заговорил о том, что несчастные существа умирают с голоду, огульно обвинив их содержателя в бессердечии и жестокости. Однако в ответ он услышал лишь сухой смешок. Поняв бесполезность отнекиваний, Вард-младший обратился к проблеме с замогильным юмором – выдав свистяще-надтреснутым голосом:

– Будь прокляты эти твари, они и впрямь едят, но им же оно ни к чему! Редкие птицы, не правда ли? Месяц, говорите, без еды? Будет вам, сэр, что для них месяц! Знаете же, экая сыгралась шутка с бедным старым Уипплом с его добродетельным бахвальством? Говорил, всех там истребит. Черт подери, да он бы наполовину оглох от одного лишь зова Запредельных, и скулеж тот колодезный даже бы не услышал! Ему бы и в голову не пришло, что там вообще кто-то есть! Клянусь вам, сэр, те проклятые твари воют с тех самых пор, как Джозеф Карвен был убит, – сто пятьдесят семь лет тому назад!

Больше Уиллет ничего не добился от молодого человека. Покоробленный, но против воли поверивший в эти слова, он продолжил рассказ в надежде, что хоть какая-нибудь подробность лишит молодого человека его ненормального самообладания. Глядя на его лицо, доктор не мог не ужаснуться переменам в нем – что и говорить, этот новый Чарльз явно прошел огонь и воду и теперь почти что пробуждал страх. Лишь упоминание комнаты с пентаклем и зеленоватого порошка в килике чуть сдвинуло глыбу его самодовольства – но, укрывшись за насмешкой, он заверил доктора в том, что заклинания, вырезанные на стенах, безмерно стары и бессмысленны для человека, что не знаком досконально с колдовством.

– Знай вы слова, – сказал он, – способные пробудить к жизни прах в той чаше, вас бы не было здесь и сейчас. Сто восемнадцатый образец из моей коллекции – уверяю, вы ужаснулись бы, заглянув в поименованный список, что лежал в другой комнате, и поняв, кто это был. Я его еще ни разу не вызывал, но как раз собирался это сделать, когда вы приехали, чтобы сопроводить меня в больницу.

Тут Уиллет сказал ему о произнесенной формуле и о черно-зеленом дыме – и впервые узрел неподдельный страх на лице Чарльза Варда.

– Так у вас получилось… и вы – здесь, передо мной? – произнес он, но уже не хриплым шепотом, а фальцетом, недобрым звонким эхом отдавшимся в комнате.

Уиллет, решив воспользоваться внезапным волнением своего пациента, быстро процитировал отрывок из письма, который запомнил наизусть:

– Из надгробий разве что одно на десяток осталось на своем месте – уверенности нет.

После он молча вынул из кармана полученное им послание на варварской латыни и поднес к глазам историка. Результат превзошел все ожидания – Чарльз Вард побледнел еще пуще прежнего и обмяк без чувств.

Конечно, весь этот разговор происходил совершенно секретно от трудившихся в лечебнице алиенистов, дабы те не обвинили отца пациента и своего коллегу в потакании бредовым состояниям подопечного. Поэтому доктор Уиллет с господином Вардом без посторонней помощи подняли упавшего молодого человека и положили его на кушетку. Тот, едва очнувшись, забормотал что-то про весть, которую надо немедленно доставить Орну и Хатчинсону. Когда сознание всецело возвратилось к Чарльзу, доктор поставил его в известность, что из помянутых им двоих по крайней мере один – недруг, науськивающий доктора Аллена убить его. Открытие не произвело особого впечатления на историка – на лице его и так застыла маска глухой безнадежности. После этого он не произнес больше ни слова, поэтому отец несчастного и Уиллет удалились, напоследок еще раз предупредив его насчет Аллена, на что юноша ответил, что об этом персонаже «уже должным образом позаботились» и что больше он не причинит ему никакого вреда, даже если очень захочет. Эту фразу сопровождал злобный смешок, от которого мороз шел по коже. Уиллет и Вард знали, что Чарльз не сможет предупредить двух странных сподвижников Аллена о возможной угрозе – администрация лечебницы задерживала для проверки все письма от пациентов и не пропускала те послания, что носили явные признаки бреда.

Впрочем, история с Орном и Хатчинсоном, если то действительно были салемские колдуны-изгнанники, имела интересное продолжение. Движимый каким-то неясным предчувствием, рожденным ужасами последнего времени, Уиллет связался с международным пресс-бюро и попросил присылать ему сообщения о всех достойных внимания преступлениях и просто странных событиях в Праге и на востоке Трансильвании; за полгода в изобилии переведенных статей, отправленных ему, удалось найти две, на взгляд доктора, весьма важные. В первой речь шла о полном разрушении особняка в старейшем квартале Праги и исчезновении тамошнего нелюдимого старожила по имени Йозеф Надек, о ком все соседи отзывались как о «человеке, который жил всегда»; во второй – о прогремевшем в горах Трансильвании, к востоку от Ракоша, взрыве, стершем с лица земли вместе со всеми обитателями древний замок Ференци. Тот пользовался настолько дурной славой у местных крестьян, что владельца собирались вызвать в Бухарест для допроса, но трагический инцидент, оборвавший феноменально долгую жизнь барона Ференци, поставил в деле жирную точку.

Уиллет осознал, что тот, кто составил записку угловатым саксонским почерком, способен и на большее, чем простое предупреждение; доверив доктору разобраться с Джозефом Карвеном, он решил собственноручно уничтожить Орна и Хатчинсона. Об участи, постигшей этих двоих, Уиллет предпочел не думать.

6

На следующее утро после свидания с Чарльзом доктор поспешил к Варду-старшему, чтобы присутствовать на переговорах с детективами. Уверенный в настоятельной необходимости ликвидации или как минимум помещения под стражу Аллена, он был намерен убедить в том и своего друга. В этот раз они не поднимались в библиотеку – на верхний этаж вообще старались лишний раз не заходить из-за странного тошнотворного запаха, который все никак не желал выветриться. Слуги приписывали такое зловоние порче, навлеченной на дом портретом Карвена.

В девять часов утра прибыли трое сыщиков. Они немедленно выложили перед Вардом и Уиллетом все карты – разыскать некоего Тони Гомеса, мулата-слугу, у них не вышло, да и о местонахождении самого Аллена ничего известно не было. Зато не было недостатка в свидетельствах со стороны жителей Потаксета. В их кругах Аллен почитался за настоящую ходячую аномалию – он носил, по общему мнению, крашеную либо вовсе накладную бороду (догадка подтвердилась поздними находками в хижине Варда) и обладал поистине экзотическим тембром голоса, памятным Варду-старшему даже по единичному телефонному разговору – гулким, словно отдававшимся многократным эхом. Взгляд его, по свидетельству сталкивавшихся с ним, был тяжел, и это не могли утаить и дымчатые стекла очков в роговой оправе. Один лавочник во время переговоров увидел образец почерка Аллена и заявил, что он очень странный и неряшливый; это было подтверждено карандашными пометками неясного смысла, найденными в его комнате и опознанными опрошенным. В связи со слухами о вампиризме, ходившими прошлым летом, большинство сплетников считали, что настоящим вампиром был Аллен, а вовсе не Вард-младший. Заявления были получены также от официальных лиц, посетивших потаксетскую резиденцию после неприятного инцидента с ограблением грузовика. Они не заметили в «докторе» ничего странного, но утверждали, что распоряжался там именно он, а Чарльз лишь выполнял приказания. В доме царил полумрак, и они не смогли ясно разобрать черты лица, но узнали бы их, увидя вновь. Борода Аллена выглядела фальшивой; они также вспомнили, что на лбу над правым глазом у него имелся небольшой шрам. Тщательный обыск в комнате не дал существенных результатов – разве что добыты были в изобилии карандашные заметки, набросанные угловатым почерком, идентичным, как понял Уиллет с первого взгляда, тому, что был в материалах исследований покойного Карвена и в журнальных записях, виденных доктором в канувших катакомбах ужаса.

Теперь, когда Уиллет и Вард-старший столько узнали, им открылся столь глубокий и всеохватный морок, что они внутренне содрогнулись, ибо обоим тотчас пришла в голову одна смутно-неправдоподобная догадка. Борода-фальшивка и затемненные очки, причудливый почерк Карвена, старый портрет с крошечным шрамом на лбу; и в больнице – более не похожий на самого себя Чарльз с таким же шрамом. Плюс ко всему тот глухой голос в телефонной трубке – тот, что прорезался, когда его сын на мгновение забыл о жалком шепоте, на который был якобы обречен болезнью…

Кто видел Чарльза и Аллена вместе? Полицейские – лишь единожды. А потом? Аллен якобы уехал, когда Чарльз неожиданно позабыл о своем страхе и переселился в Потаксет. Карвен – Аллен – Вард: по какому дьявольскому умыслу сплавились воедино две эпохи и два человека? Ошеломительное сходство портрета с Чарльзом… та всецело неясная причина, по которой и Аллен, и Чарльз подражали почерку Карвена даже тогда, когда за ними никто не следил… их нечестивые труды – исчезнувшие катакомбы, оголодавшие твари в зловещих колодцах, колдовская формула, чье изречение привело к неописуемым результатам, послание на латыни в кармане Уиллета, документы, письма, разговоры о могилах, «солях» и немыслимых открытиях… что из всего этого следует? И тогда мистер Вард, сам толком не зная зачем, передал детективам кое-что, попросив показать торговцам, общавшимся с Алленом. Вручил он им фотографию своего бедного сына – ей он аккуратно пририсовал чернилами очки в толстой оправе и изобильную лицевую растительность по типу той маскарадной фальшивки, что нашлась в комнате Аллена.

Два часа господин Вард вместе с доктором провели словно в остановившемся отрезке времени, пропитавшемся донельзя гнетущей атмосферой старого дома, то и дело поглядывая на опустевшую панель над камином, откуда некогда бросал в мир свой надменный взор старый алхимик Карвен. Наконец детективы вернулись – и подтвердили, что «украшенная» Вардом-старшим фотокарточка, согласно свидетелям, подозрительно напоминает доктора Аллена.

Аллен… Вард… Карвен… все это становилось слишком невероятным для любой логической связи. Уиллет обтер носовым платком испарину со лба. Что молодой историк вызволил из небытия и что оно с ним сделало? Какова правда за всеми этими туманами? Кем был Аллен, намеревавшийся убить Чарльза за «Непослушание и Строптивость», и почему перепуганный юноша в своем последнем отчаянном воззвании настаивал на растворении тела Аллена в кислоте? Почему в записке-предупреждении на архаичной диалектической латыни, о чьем происхождении никто не осмеливался и слова сказать, также говорилось о кислотной эрадикации – но уже в отношении «Карвена»? Кто кого подменил, когда так вышло? В день, когда Уиллет получил от младшего Варда паническое письмо, юноша все утро проявлял крайнюю нервозность, но впоследствии поведение его резко и необъяснимо изменилось. Он украдкой покинул дом, но обратно вернулся не таясь, прошествовав мимо охранявших его людей. Очевидно, что-то произошло, когда он покинул свое убежище. Но нет – ведь потом, войдя в библиотеку, Чарльз вскрикнул в страхе! Он что-то нашел там… или же что-то нашло там его? Тот симулякр, что бесстрашно проскользнул внутрь, не замеченный уходящим, – не это ли чужак, выдавший себя за раздавленную ужасом личность, никуда на самом деле не выходившую? И разве же дворецкий не припоминал странные звуки?

Уиллет разыскал слугу и задал тому на ухо пару вопросов. Что-то неладное тогда и впрямь имело место – прозвучал вскрик, перешедший в придушенный хрип, а затем не то грохот от падения, не то треск чего-то под подошвой, не то все это вместе. И мистер Чарльз как будто стал совсем другим, когда молча вышел из дома. Рассказывая об этом, дворецкий то и дело покачивал головой и морщился от вони, шедшей от распахнутого окна наверху.

В доме поселился неодолимый страх, и только деловитые детективы будто не желали ничего замечать. Правда, и они пребывали в некоторой еле заметной оторопи – в ходе дела они явно обнаружили нечто неприглядное. Доктор Уиллет лихорадочно осмысливал новые сведения и время от времени начинал бормотать что-то себе под нос, вновь и вновь смыкая и размыкая в уме звенья ужасающей событийной цепи.

В конце концов мистер Вард подал знак, что беседа закончена, и все, кроме него и доктора, удалились. Полдень пребывал в самом разгаре, однако в комнате царили сумерки, словно проклятье вечной ночи коснулось дома Вардов. Уиллет с холодной серьезностью обратился к хозяину с требованием дальнейшее следствие препоручить ему одному; вот-вот вскроются обстоятельства такого рода, каковые проще вынести другу семьи, нежели любящему родителю. Как домашний врач он испросил определенной свободы действий – и, прежде всего, велел оставить его одного наверху, в библиотеке Чарльза, до тех пор, пока он сам не сочтет нужным покинуть ее пределы.

Господин Вард, совсем потерявшийся в потоке обрушивавшихся на него со всех сторон – одно страшнее другого – известий, не стал возражать. На полчаса доктор Уиллет заперся в помещении со старинной деревянной панелью, спасенной из дома на Олни-корте, и его друг ловил всякий идущий оттуда звук. Скрипела сдвигаемая мебель, и вот тугие петли издали раздраженно-жалобный звук… потом доктор, как и Чарльз до него, приглушенно вскрикнул. То был, впрочем, вскрик скорее горести, нежели испуга, – и после него плотно прилегающую дверцу стенного шкафа над камином, к которой доктор, очевидно, освобождал доступ, с силой захлопнули.

Повернув ключ в замке, Уиллет вышел из библиотеки бледнее бледного, с обращенным в себя взглядом, и потребовал принести ему… вязанку дров для камина: что-то в комнате холодновато, а от электрического отопления толку – чуть. Господин Вард, не посмев задать ему ни одного вопроса, немедленно послал за поленьями, и дворецкий, складывая их в библиотеке, заметно вжимал голову в плечи в опаске. Тем временем Уиллет успел побывать в находившейся по соседству бывшей лаборатории Чарльза и забрать оттуда кое-что оставшееся после июльского переезда. Взятое он сложил в корзину с крышкой – господин Вард так и не увидел, что же это было.

Затем доктор снова заперся в библиотеке, и по густым клубам плотного дыма, льнувшим к оконным стеклам, стало понятно, что в камине разожжен огонь. Долго слышался шорох газет, затем вновь раздался натужный скрип петель дверцы шкафа за панелью, и за ним – звук падения чего-то тяжелого, никому из подслушивающих не понравившийся. За двумя сдавленными выкриками доктора последовал невыразимо жуткий шелест-свист, и из трубы повалил очень темный и едкий дым, на который, увы, не сыскалось ветра. У господина Варда закружилась голова, и прислуга сбилась кругом него в кучу, в страхе взирая на жирную змею черного смога, выползающую из трубы на кровлю. Прошла будто бы целая вечность, прежде чем «шкура» той змеи посветлела и истаяла, а за закрытой дверью Уиллет стал выскребать из камина пепел и возвращать сдвинутую мебель на место, предварительно захлопнув вновь стенной шкаф.

И вот доктор встал на пороге библиотеки – бледный, чем-то явно опечаленный и усталый. В руке он держал все ту же закрытую корзину. Окно он оставил после себя открытым, и в комнату вливался теперь приток свежего воздуха. Панель осталась на своем прежнем месте над камином, но в ней не чувствовалось более ничего зловещего, словно изображение Джозефа Карвена никогда не пятнало ее собой. Надвигалась ночь, однако темнота уже не грозила тревогами, навевая лишь мягкую меланхолию.

Доктор никому не рассказал, чем занимался в библиотеке, ограничившись краткой ремаркой в адрес господина Варда:

– Нет времени объяснять. Одно замечу – магия, а в ее существование ваш сын верил свято, и глупо мне не уважить эту веру, – работает по-всякому. Известными мне методами я очистил это жилище от порчи. Отныне и впредь можете спать спокойно.

7

То, что «чистка» для доктора Уиллета в определенном смысле стала испытанием не менее суровым, чем его ужасные приключения в подземельях, наглядно иллюстрирует по крайней мере тот факт, что старый врач, едва переступив порог собственного дома, тут же свалился без сил. Трое суток не покидал доктор свою спальню, хотя слуги вполголоса судачили о том, что в среду, в самый полночный час, парадную дверь тихо открыли и через мгновение затворили почти без шума. К счастью, наблюдения свои недосужий этот люд не сопоставил со следующей заметкой из «Ивнинг Бюллетин»:

УПЫРИ ИЗ НОРТ-ЭНДА СНОВА В ДЕЛЕ

Десятимесячное затишье после подлого акта вандализма на участке Уиденов, что на Северном кладбище, прервалось сегодня утром, когда ночной сторож Роберт Гарт снова застал грабителя. По случаю выглянув из сторожки около двух ночи, Гарт заметил неподалеку огонек лампы или карманного фонарика в северо-западном направлении; открыв дверь шире, он заметил фигуру «артиста садовой лопаты», хорошо обрисованную электрическим светом. Едва начав идти навстречу, Гарт увидел, как мужчина стремглав бросился к центральному входу, выбежал за ворота и канул в темноту прежде, чем сторож смог к нему приблизиться, не говоря уже о том, чтобы поймать преступника.

Как и в прошлогоднем случае с расхитителями могил, спугнутый вандал не успел навредить кладбищенскому имуществу. На пустующей ныне доле участка Вардов была перекопана земля, но поблизости не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало бы гроб, а ни одну из уже имеющихся там могил не потревожили.

Гарт, сообщивший о преступнике только то, что это был невысокий мужчина с густой бородой, склоняется к мысли, что во всех трех случаях действовали одни и те же люди, но правоохранители из Второго полицейского участка считают иначе, ссылаясь на иной характер второго эпизода, когда из земли с особым цинизмом извлекли древний гроб и раскололи могильный камень.

Первый из случаев, когда, по мнению обеспокоенной общественности, злоумышленникам помешали что-то похоронить, случился в марте прошлого года; то преступление приписывают бутлегерам, пытавшимся обустроить в крайне неподходящем месте тайник. По словам сержанта Райли, третий случай, возможно, имеет какую-то связь с самым первым. Офицеры Второго участка сбиваются с ног, пытаясь поймать банду негодяев, ответственную за эти неоднократные циничные преступления.

Доктор Уиллет отдыхал весь четверг, словно оправляясь от недавнего потрясения – или, раз уж на то пошло, готовя себя к потрясению грядущему. Вечером он написал письмо господину Варду; оное доставили на следующее же утро, и после его прочтения не вполне проснувшийся еще господин Вард надолго впал в глубокую задумчивость. С воскресенья он все никак не мог вернуться к работе, не придя в себя после шока, вызванного всем услышанным и увиденным, пуще прочего – жуткой «чисткой», однако послание Уиллета удивительным образом успокоило его, несмотря на сулимые им скорби и новые мрачные тайны.

Барнс-стрит, 10,

Провиденс, Род-Айленд

12 апреля 1928

Дорогой Теодор,

Мне кажется, я должен адресовать тебе хоть слово, прежде чем совершить то, что я задумал сделать завтра. Это положит конец всем тем ужасам, сквозь которые мы с тобой прошли (ибо что-то мне подсказывает, что никому и никогда больше не проникнуть в то ужасное место, о коем нам обоим известно), однако боюсь, что душевное спокойствие не возвратится к тебе без подробных объяснений и заверений с моей стороны.

Ты знаешь меня еще с мальчишеской поры, так что, думаю, не станешь возражать, когда я скажу, что некоторые загадки лучше оставить неразгаданными, а иные феномены – неисследованными. Тебе лучше оставить любые домыслы по поводу дела Чарльза, и я, считай, приказываю тебе хранить молчание пред лицом его матери – хватит с нее и уже имеющихся подозрений.

Когда я завтра позвоню в твою дверь, Чарльз уже покинет пределы лечебницы. Он совершит побег – и это все, что должны знать окружающие. Конечно, какой молодой человек, пусть даже и не вполне в своем уме, захочет терпеть притеснения – такое сплошь и рядом случается. Со временем ты сможешь с надлежащей деликатностью, без спешки, посвятить жену в обстоятельства его недуга – и тогда наконец уйдет нужда посылать ей отпечатанные на машинке письма от имени сына. Настоятельно рекомендую тебе навестить ее в Атлантик-Сити, да и самому немного отдохнуть – видит Бог, ты заслужил покой. Сам же я отправлюсь на юг, дабы успокоиться немного и отрешиться от тяжелых дум.

Так что ни о чем меня не спрашивай, когда я завтра позвоню в твою дверь. Возможно, что-то пойдет не так, но в таком случае я тебя уведомлю. Однако не думаю, что до этого дойдет. Тебе больше ни о чем не придется беспокоиться, потому что Чарльз будет в полной безопасности. Он уже в месте более надежном, чем ты можешь помыслить. Можешь также не бояться Аллена; он теперь – такое же достояние прошлого, как и портрет Карвена, и если завтра я объявлюсь на твоем пороге, тем окончательно подтвердится факт исчезновения этого человека с лица земли. Автор записки на латыни, думаю, также никогда не потревожит ни тебя, ни твоих домочадцев.

Но будь готов столкнуться с великой скорбью – и всячески помоги своей супруге пережить ее. Я должен откровенно признаться, что бегство Чарльза никак не означает, что он к вам вернется. Его поразила весьма специфическая болезнь, и от нее, увы, спасения нет. Могу утешить тебя единственно тем, что он никогда не был злодеем или даже сумасшедшим в истинной мере сего слова – а всего лишь любознательным, умным и полным усердия парнем, чья страсть ко всему древнему и таинственному не принесла хороших плодов. Он постиг то, что превыше разума смертных, и мрачная тень тьмы времен пала на него.

А сейчас я подхожу к делу, в котором прошу тебя верить мне еще безоговорочнее, чем до сих пор, – потому что относительно судьбы Чарльза не должно быть никаких недомолвок. Скажем, где-то через год, если хочешь, ты сможешь подвести под этим делом достойную черту, потому что парня более не будет на свете. Установи надгробие на своем участке Северного кладбища, на десять футов западнее могилы твоего отца, – так ты обозначишь истинное место упокоения своего сына. Не страшись, что под этим камнем будет лежать прах какой-либо химеры или подкидыша, – нет, это прах твоего родного сына, того самого Чарльза Декстера Варда, которого ты нянчил и воспитывал, настоящего Чарльза, не отмеченного черным колдовским клеймом и шрамом над бровью, Чарльза, который никому не сделал зла, но трагически поплатился за свою жажду познания.

На этом – все. Он сбежит из больницы, а через год с сегодняшнего дня ты сможешь поставить надгробие. Ни о чем меня завтра не расспрашивай. Верь – честь твоего древнего рода столь же чиста, сколь и в славном прошлом.

С глубочайшим сочувствием и призывом к стойкости, спокойствию и смирению, извечно преданный твой товарищ

Итак, утром в пятницу тринадцатого апреля 1928 года доктор Уиллет вошел в палату пациента частной лечебницы Уэйта по имени Чарльз Декстер Вард. Молодой человек, хоть и не старался избегать посетителя, был очень подавлен и не слишком радушно поддерживал разговор, которого изо всех сил добивался Уиллет. Очевидно, источником определенного напряжения было то, что доктор нашел подземелье, и то, что он в нем пережил, поэтому оба несколько стушевались, обменявшись формальными словами приветствия. Тогда между ними протянулась новая струна, готовая к надрыву, ибо Вард, кажется, приметил в застывшем, словно маска, лице доктора решимость, которой раньше не было и в помине, – и испугался, хорошо сознавая, что со времени последнего визита тихий и миролюбивый семейный врач превратился в ожесточенного, глухого к мольбам и запугиванию мстителя.

И поэтому, когда доктор начал говорить, Вард побледнел, точно больничная стена.

– Всплыли новые факты, – промолвил Уиллет, – и я должен честно сказать, что теперь моим долгом является расплата.

– Копнули поглубже – и наткнулись уже на других несчастных оголодавших тварей? – прозвучал полный горького злорадства ответ. Было очевидно, что Карвен до последнего решил сохранять бравурный тон.

– О нет, – Уиллет улыбнулся. – На сей раз копать не пришлось. Тут кое-кто искал доктора Аллена, а нашел в хижине в Потаксете только накладную бороду и очки…

– Прекрасно! – откликнулся встревоженный пациент, стараясь придать своим словам удали. – Могу лишь надеяться, что они больше подходили бывшему владельцу, чем ваши – вам!

– Вам они больше к лицу, – спокойно парировал доктор, – и на лице этом вы их не раз носили, готов поручиться небесами.

Когда слова эти были сказаны, показалось, будто на солнце набежала туча – хоть рисунок теней на полу и остался неизменен.

– И что же в той бороде так взывает о мести? – поинтересовался пациент. – Полагаете, к такому жалкому во всех смыслах маскараду могли время от времени прибегать, дабы жить двойной жизнью? Что же это получается – желание менять изредка имидж уже преследуется по закону?

– Нет, конечно, – с тоской протянул Уиллет. – И если кто-то ведет двойную жизнь – не моего это ума дело… при условии, конечно, что этот кто-то вообще имеет право на существование, или если он не убил того, кто призвал его в этот мир.

– Бога ради, что еще вы там нашли – и что вам нужно теперь от меня? – возопил, явно теряя терпение, пациент.

Доктор выдержал небольшую паузу перед ответом, словно подбирая слова.

– Я нашел, – наконец сказал он, – кое-что в шкафу за старой панелью над камином, там, где когда-то была картина. Я сжег это – и захоронил пепел там, где должно быть могиле настоящего Чарльза Декстера Варда.

Его собеседник, задыхаясь, вскочил со стула.

– Да будь ты проклят, старый проныра, шельмец! Кому еще ты рассказал… да и кто поверит этому теперь, в любом случае – уж два месяца прошло, а я сижу здесь, цел и невредим! Чего ты тут добиваешься?

Несмотря на невеликий свой рост, Уиллет выглядел почти величественно, когда жестом призвал своего собеседника уняться:

– Никому я не говорил. Дело ведь не из числа каждодневных – тут замешано безумие, протянувшееся сквозь века, и ужас из таких сфер, над которыми не властны и пред коими бессильны полиция, юристы, алиенисты и земные суды. Хорошо, что Господь наделил меня – неразумного слугу своего, – толикой живого воображения. Потому-то, обдумывая это дело, я не сбился с пути. Ты не обманешь меня, Джозеф Карвен, ибо я прекрасно знаю, что за преступление ты совершил! Я знаю – благодаря кровному колдовству ты заполучил в лице Чарльза потомка-двойника; знаю, как разжег в нем интерес к прошлому и науськал выкопать твой прах из позабытой могилы. Я знаю, что он прятал тебя в своей лаборатории, пока ты изучал современность, знаю, что ночами ты пил кровь, чтобы воскреснуть в полной мере. Уже потом ты стал носить бороду и очки, чтобы не смущать никого своим фантастическим сходством с Чарльзом. Я знаю, что ты задумал сделать, когда ему не понравилось святотатственное осквернение могил мудрецов по всему свету, и что ты задумал свершить потом; более того – я знаю, как ты это сделал.

Ты снял бороду и очки – и так обвел часовых вокруг пальца. Они подумали, что это Чарльз зашел в дом. Они подумали, что это он вышел после того, как ты задушил настоящего Чарльза и спрятал тело. Но ты не взвесил разницу в вашем умственном развитии. Ты был дураком, Карвен, сочтя, что будет достаточно лишь визуального сходства. Почему ты вообще не подумал о произношении, о голосе, о почерке? Сам видишь, не удалось спрятать шило в мешке. Ты лучше меня знаешь, кто написал на архаичной латыни памятную нам обоим записку, так знай – то предупреждение не прошло даром. Существуют сорняки, от которых надо без жалости избавляться, и я искренне надеюсь, что автор того послания позаботился об Орне и Хатчинсоне. Один из них, помнится, посоветовал тебе не вызывать того, кого не сможешь покорить своей воле. Однажды тебе уже положили конец, и теперь ты снова падешь – жертвой собственного коварства. Ученый муж может тягаться с Природой, Карвен, но лишь до определенной черты – за которой все кошмары, тобой порожденные, восстанут против тебя же.

Здесь доктора прервал судорожный крик, исторгнутый стоявшим перед ним. Загнанный в угол, безоружный, отчетливо осознающий, что любое физическое насилие неизбежно приведет на помощь Уиллету санитаров, Джозеф Карвен решил призвать на помощь своего единственного извечного союзника – и начал выводить каббалистические знаки обоими указательными пальцами, одновременно произнося своим глубоким, звонким голосом, больше не сдерживаемым притворным шепотом, вступительные слова ужасающей формулы:

– Пер Адонаи Элохим, Адонаи Иегова, Адонаи Саваоф, Метатрон…

Однако Уиллет опередил его. Уже во дворе вокруг дома завыли собаки, уже ледяной ветер поднялся со стороны глубоких вод бухты острова Конаникут, но доктор начал нараспев произносить заклинание, приготовленное им загодя. Око за око, чары за чары – вот-вот откроется, насколько прочно им усвоен урок бездны. Твердо и четко Маринус Бикнелл Уиллет огласил вторую долю двухчастного заговора, чьи первые строки – под Главою Дракона и асцендентом – вернули к жизни автора карандашной записки:

– ОГТРОД АИФ – ГЪЕВЛ-ИХ – ЙОГ-СОТОТ – НГАХНГ ИЕЙ ЗА.

Едва прозвучало первое слово, Карвен замолк и замер. Не в силах говорить, он размахивал руками, но и те сковал паралич. По изречении имени Йог-Сотота жуткие перемены охватили тело алхимика, и Уиллет смежил веки, не желая заворожиться кошмарным зрелищем – и не довести формулу до конца. Он устоял, докончив начатое, и воскрешенный дьявол навсегда покинул мир людей; мощь злых сил из темных веков сошла на нет, и истории безумия Чарльза Декстера Варда пришел конец. Ибо по полу, не требуя даже растворения в кислоте, рассыпался серо-голубоватый прах развоплощенного верно изреченной формулой Джозефа Карвена – лиходея постигла та же участь, что и его портрет год назад.