В ту ночь, когда я отправился в заброшенную усадьбу на вершине Грозового Холма – в место, где обитала Тайная Напасть, – воздух дрожал от раскатов грома. Я был не один, потому как тогда безрассудство еще не сопутствовало моей любви к неизведанному, превратившей мою жизнь в непрестанный поиск необъяснимых ужасов в искусстве и жизни. Меня сопровождали два товарища – люди надежные и сильные, за чьей помощью я уже обращался в свое время. В недостатке удали и лояльности их никак нельзя было упрекнуть.

Мы тихонько вышли из ближайшей деревни, чтобы не попасться на глаза журналистам, которые бродили по окрестностям еще со времен страшной паники, месяц назад охватившей это место, – после того, как эпидемия убийств прокатилась по округе. Позже я осознал, что эти люди вполне могли бы пригодиться, но тогда их соседство едва ли казалось чем-то благотворным. Вразуми меня Всевышний взять кого-то из них с собой – возможно, мне не пришлось бы так долго хранить тайну в одиночку, в страхе перед тем, что мир или сочтет меня сумасшедшим, или, приобщившись к вызнанной мною дьявольщине, сойдет с ума сам. Сейчас я все равно рассказываю обо всем, чтобы бремя этого знания не сокрушило меня вконец, – и скрывать уже ничего не хочу. Одному мне, похоже, ведома природа ужаса, что воцарился на Грозовом Холме.

На легковой машине мы преодолели мили старого леса и взгорий, и вот за склоном одного лесистого холма пейзаж сменился. Во мраке ночи, без привычной людской суеты и посторонних взглядов, окрестности казались еще более жуткими, и у нас не раз возникало желание зажечь ацетиленовую лампу – рискуя тем самым привлечь нежелательное внимание. При свете дня пейзаж кругом тоже не радовал глаз, и даже если бы я не ведал о напасти, поразившей эти земли, все равно отметил бы его гнетущую безотрадность. Поблизости не было дикого зверья – оно ведь чутко к угрозам и по звериной мудрости своей чурается таких мест. Древние, потрепанные ударами молний деревья сникли к земле, из которой вздымались чахлые немощные ростки; странные бугристые возвышения в поросшей сорняками и вспаханной скалами земле напоминали не то клубки змей, не то черепа погребенных здесь великанов.

Тайная Напасть жила в этом краю больше века. Знание это я добыл в свое время в газетах – они-то и заострили внимание большого мира на нашем захолустном регионе. Грозовой Холм, отдаленная и одинокая возвышенность в той части гор Катскилл, где селились голландские первопроходцы, опустившиеся с течением лет до скваттерства и жившие в дикарских лачугах, никогда не славился популярностью даже у местных – разве что штатская полиция наведывалась в эти места по долгу службы. Тайная Напасть была и оставалась темой номер один тех слухов, что ходили среди бедняков-полукровок, торгующих плетеными корзинами, живущих на подножном корму и довольствующихся простейшим бытом, близким к варварству, – когда покупается только та провизия, которую они сами не в состоянии вырастить или добыть охотой, и только та утварь, которую им не под силу было смастерить самим.

Тайная Напасть укрывалась в заброшенной усадьбе Мартинса – и ее все обходили десятой дорогой. Усадьба та была отстроена на высоком, но достаточно пологом притом холме, прозванном Грозовым из-за весьма часто бьющих в него молний. Более века о том древнем, окруженном лесом каменном доме рассказывали удивительно дикие и зловещие истории; истории о молчаливой, готовой щедро одарить смертью любого встречного, коварной донельзя твари, летом рыщущей по окрестностям. С детским упрямством скваттеры травили байки о демоне, который в сумерках хватал одиноких путников и уносил их прочь – или же оставлял чудовищно растерзанные тела; иногда они шептались о кровавых следах, тянувшихся к уединенной усадьбе. Кто-то считал, что это раскаты грома понукают Тайную Напасть покинуть дом, кто-то говорил, что гром – голос ее.

Никто за пределами захолустья не верил в эти расходящиеся в деталях и противоречивые истории. Кровожадного демона поместья никто толком и описать-то не мог, однако ни фермеры, ни крестьяне ни капли не сомневались в том, что дом Мартинса заселен нечистью. Местный фольклор не допускал ни малейших сомнений в этом, хотя ни один антрополог, наведывавшийся на холм под впечатлением от скваттерских баек, не находил весомых доказательств в пользу чего-либо потустороннего. Старухи охотно делились живописными историями о призраке заброшенной усадьбы и о самом семействе Мартинсов, отмеченном наследственной гетерохромией и склонностью к убийствам, протянувшейся сущим проклятием через все их извилистое генеалогическое древо.

Инцидент, приведший меня к холму, – нежданно-негаданное зверство – подтвердил самые невероятные домыслы горцев. Одной летней ночью, после небывало сильной грозы, всю округу всполошило паническое бегство скваттеров. Охваченные неподдельным ужасом, они все как один божились, что в каком-то из их селений люди кричали так страшно и отчаянно, что совершенно ясно было – жуткая смерть пришла по их души.

Утром простые граждане и патрульные полиции штата отправились вслед за горцами, одуревшими от испуга, к месту возможного неназванного преступления. Увиденное там повергло всех в шок. От многочисленных ударов молний земля буквально провалилась под одним из скваттерских поселков, и россыпь неухоженных лачуг была стерта с лица земли – в самом прямом смысле. Но сильнее этих разрушений ошеломлял тот факт, что из семидесяти пяти поселян в живых не осталось никого – смерть в одном из самых неприглядных обличий воцарилась там; вспученная твердь была залита кровью и усеяна фрагментами тел с очевидными следами чьих-то зубов и когтей. От побоища не уводил ни один видимый след. Все торопливо сошлись на том, что расправу учинил какой-то кровожадный зверь, и версия о том, что упадочные простолюдины сами перебили друг друга по какому-то поводу, казалась попросту смешной. Сама по себе она возникла лишь после того, как были обнаружены двадцать пять обитателей подвергшегося жуткому нападению селения, коим удалось избежать печальной участи большинства. Однако чем объяснить хоть бы и то, что этим двадцати пяти удалось зверски расправиться с превосходящим их вдвойне числом соседей? Домыслы – домыслами, а факт оставался фактом: в ту летнюю ночь, пока бушевала гроза, некто буквально выпотрошил маленькую деревню, оставив за собой растерзанные и изуродованные самым богохульным образом тела с отметинами каннибализма.

Потрясенные обитатели окрестностей немедленно связали эти ужасы с проклятой усадьбой Мартинса, хотя эти два места и разделяло больше трех миль. Полицейские были настроены скептично – усадьба удостоилась лишь беглого осмотра, и когда стало понятно, что в ней пусто, о заброшенном здании тут же забыли. Местные, напротив, обыскали ее от угла до угла, перевернув буквально вверх дном. Они прощупали длинными шестами пруды и ручьи, вырубили вокруг усадьбы кустарник, прочесали прилегавший к участку лес. Труд большой, да напрасный, – ибо источник напасти ушел так же, как явился, без единого следа, будто растворившись в воздухе, пропахшем кровью безвинных жертв.

На второй день поисков о деле уже вовсю трубили газеты, чьи репортеры наводнили склоны Грозового Холма. Они во всех подробностях расписывали событие, брали многочисленные интервью, пытались разобраться в местных стариковских поверьях и разнообразных трактовках. Я, полагая себя знатоком всевозможных кошмаров, отнесся к их потугам с юмором – поначалу; но прошла всего неделя, и вот я уже сам окунулся в нездоровую атмосферу сенсации с головой. 5 августа 1921 года я уже сам был среди газетчиков, от которых трещали постоялые дворы в Лафферт-Корнерс, ближайшем от Грозового Холма селе, сделавшемся невольно штаб-квартирой народного следствия. Спустя три недели все жаждущие правды борзописцы исчезли, расчистив дорогу моему собственному расследованию, основанному на доскональном изучении местности, которое я до той поры проводил в одиночку.

Итак, в летнюю ночь, с первыми звуками далекой грозы, я оставил свою машину и в сопровождении двух вооруженных бойцов отправился вверх по холмистому пассажу к Грозовому Холму, с твердой решимостью взирая на видневшиеся за гигантскими дубами скалистые склоны. Достигнув усадьбы, я включил фонарь и осмотрел дом Мартинса перед тем, как ступить под его свод. Что и говорить, днем он был далеко не столь зловещ – но сдавать назад я не собирался; всякой гипотезе надлежит быть проверенной. Я полагал, что раскаты грома пробуждают демона и выманивают из какого-то потаенного укрытия, и чем бы тот демон ни был – существом из плоти или сотканным из эфира призраком, – я хотел узреть его своими глазами.

Еще раньше я тщательно обыскал здание, поэтому имел возможность спланировать наше ночное дежурство. Ждать предстояло в комнате, принадлежавшей Яну Мартинсу, чье убийство породило тьму сельских легенд. Я интуитивно чувствовал, что покои этой давней жертвы насилия как нельзя лучше соответствуют моим намерениям. В комнате площадью около двадцати квадратных метров, как и везде, нашлись останки старой мебели. Спальня располагалась на втором этаже юго-восточного крыла дома, в ней было огромное окно, выходящее на восток, и окно поменьше – на юг; голые проемы – ни ставен, ни штор. Напротив большого окна красовалась огромная голландская печь, облицованная изразцами со сценами из легенды о блудном сыне; напротив маленького – широкая кровать в стенной нише.

Приглушенный лесным массивом гром постепенно надвигался, пока я улаживал детали плана. Сначала я с товарищами закрепил на подоконнике большого окна веревочные лестницы – три в ряд; мы лично проверили, чтобы они касались земли в наиболее подходящих для экстренного спуска местах. Затем мы приволокли из соседней комнаты массивный остов кровати и приставили его вплотную к окну. Набросав на него еловые ветки, мы легли отдохнуть с автоматическими пистолетами наготове: пока двое дежурили, кто-то один отдыхал. Откуда бы ни появился демон, мы обеспечили себе пути отхода. Если бы он пришел изнутри дома, мы бы сбежали по лестницам через окно; если снаружи – ни одни стены нас не сдержали бы. Памятуя о двадцати пяти выживших, мы надеялись, что преследовать он нас не станет – даже если все и обернется худшим образом.

Я караулил от полуночи до часу ночи, а потом, несмотря на зловещий дух мрачного дома, незащищенное, по сути, окно и роковую близость грозы, почувствовал непривычную сонливость. Я расположился среди двух своих спутников – Джордж Беннет сидел у окна, а Вильям Туби примостился у печи. Беннет спал, видимо, сморенный той самой усталостью, что обуревала и меня, так что пришлось полагаться на Туби. Я вдруг поймал себя на том, что пристально смотрю на печь, – более того, я был просто не в силах оторвать от нее взгляд, что само по себе было довольно странно.

Проносившиеся перед моим внутренним взором образы наверняка были навеяны приближавшейся грозой, ибо во время короткой дремы меня посетили поистине апокалиптические видения. Один раз я почти проснулся – скорее всего, по той причине, что мой товарищ, лежавший у окна, беспокойно взмахнул рукой и уронил ее мне на грудь. В полусне я не видел, насколько бдительно несет дежурство Туби, но помню, что испытал острое беспокойство по сему поводу. Никогда раньше меня так неодолимо не угнетало присутствие зла. Потом я, должно быть, снова заснул, глубоко нырнув в хаос фантазмов, где сложно было понять, реальны ли невиданно мощные душераздирающие крики – или лишь снятся. Кричать так могла лишь бесповоротно проклятая душа во власти агонии и страха, неистово царапавшаяся в костяные врата забвения.

И когда я все-таки проснулся по-настоящему, от воплощенного в звуке кристально чистого страдания осталось лишь эхо – сам звук отступал все дальше и дальше, в немыслимые пространства. Было темно, и справа от меня никого не было – Туби исчез, одному Богу известно куда. На грудь мне все так же давила тяжелая рука того, кто дремал слева.

И когда прокатился оглушительный раскат грома, сотрясший до основания всю гору, когда небесный огонь осветил самые дальние закоулки старого леса и объял самое высокое из кособоких больных деревьев, – тогда, в зловещем отблеске слепящей вспышки, лежащий рядом резко поднялся, и его тень упала на изразцы печи, куда был устремлен мой взгляд. Мой Бог! Что я увидел! Как объяснить, что я тогда остался жив и невредим? Та тень – она не принадлежала ни Джорджу Беннету, ни какому-то другому человеку. Неведомый эмиссар ада, гнусный безвестный монстр, – кем бы ни был, в следующий миг он пропал, отступил по неведомому маршруту, и я остался в одиночестве в проклятой усадьбе – вздрагивающий, что-то бормочущий себе под нос. Джордж Беннет и Вильям Туби исчезли, не оставив следов, без всяких признаков борьбы. Больше о них никто никогда не слышал.