С гетского берега я посылаю еще одну книжку;
Ты, кто мне предан, прибавь к прежней четверке ее.
Будут и эти стихи под стать судьбе стихотворца:
В книге во всей не найти строчки, ласкающей слух.
5 Жизнь безотрадна моя – безотрадно и то, что пишу я,
С горьким предметом стихов в полном согласии слог.
Весел и счастлив я был – были веселы юные песни,
Хоть и пришлось мне теперь горько раскаяться в них.
После паденья могу лишь о нем я твердить постоянно,
10 И содержаньем стихов сделалась участь моя.
Словно простертый без сил на прибрежном песке у Каистра
Лебедь поет над собой сам погребальную песнь,
Так и я, занесен на далекий берег сарматский,
Делаю все, чтоб немой тризна моя не была.
15 Если кто станет искать утех и песен игривых,
Предупреждаю, чтоб он этих стихов не читал.
Больше ему подойдут и Галл, и приятный Проперций,
Больше ему подойдет нежный Тибулла талант.
О, когда бы меня заодно не числили с ними!
20 Горе! Зачем порой Муза резвилась моя?
В крае, где скифский Истр, я за то несу наказанье,
Что в шаловливых стихах бога с колганом воспел.
Что мне осталось? Стихи никому не зазорными сделав,
Я им велел, чтоб они помнили имя мое.
25 Может быть, спросите вы, почему так много унылых
Песен теперь я пою? Участь уныла моя!
Не поэтический дар, не искусство их создавали —
Беды поэту дарят тему стихов и стихи.
Да и большую ли часть невзгод моих песни вместили?
30 Тот не несчастен, кто счет знает несчастьям своим.
Сколько кустов по лесам, сколько в мутном Тибре песчинок,
Сколько стеблей травяных Марсово поле растит,
Столько я тягот несу, от которых одно исцеленье
И передышка одна – медленный труд Пиэрид.
35 Спросишь: когда же, Назон, конец твоим жалобным песням?
Кончится ссылка – тогда будет и песням конец.
Ссыльного участь, поверь, – неизбывный источник для жалоб;
В этих стихах не я – участь моя говорит.
Если бы родину мне и жену дорогую вернули,
40 Cтал бы весел мой взгляд, стал бы я прежним опять.
Если гнев свой смягчит поражений не знающий Цезарь,
Снова тебе подарю полную радости песнь.
Стих мой бывал шаловлив – шаловливым он больше не будет,
Хватит того, что меня он уж однажды сгубил.
45 Буду я петь лишь о том, что одобрит Цезарь, но ссылку
Пусть облегчит мне и даст хоть от сарматов уйти!
Впрочем, могут ли быть мои не печальными книжки?
Что, кроме флейты, звучать может над прахом моим?
Скажешь: лучше бы ты терпел невзгоды в молчанье,
50 Cкрыл безмолвьем глухим то, что постигло тебя.
Значит, требуешь ты, чтобы стона не вырвала пытка,
Чтобы слезы не пролил раненный тяжко боец.
Сам Фаларид разрешил вопить в Перилловой меди,
Чтобы мычаньем звучал вопль этот в пасти быка.
55 Не рассердился Ахилл, увидев слезы Приама, —
Ты ж мне рыдать не велишь, жестокосердней врага.
Сделали дети Лето одинокой и сирой Ниобу,
Но, чтобы слез не лила, ей приказать не могли.
Жалоба Прокны вовек и стон Альционы не смолкнут,
60 Значит, не зря мы хотим горе словами излить.
Вот почему Филоктет в холодной лемносской пещере
Скалы тревожил не раз, сетуя вслух на судьбу.
Душит стесненная боль, все больше в груди раскаляясь,
Силой ее подавив, множим мы силу ее.
65 Так что ко мне снисходителен будь – иль оставь мои книжки,
Если, читатель, тебе то, что мне в пользу, претит.
Но почему бы они могли претить хоть кому-то?
Разве от них пострадал кто-нибудь, кроме меня?
Плохи, согласен, стихи; но кто их читать заставляет?
70 Брось их, если они разочаруют тебя.
Я их не правлю; но ты не забудь, где они создавались,
Право, они не грубей родины дикой своей.
Рим не должен равнять меня со своими певцами,
А меж сарматов, поверь, буду и я даровит!
75 Слава к тому же меня не прельщает, меж тем, как нередко
Громкой молвы похвала шпоры таланту дает.
Я не хочу, чтобы дух мой зачах меж тревог постоянных,
Что, несмотря на запрет, одолевают его.
Вот для чего я пишу. А зачем посылаю, ты спросишь,
80 Эти стихи? Хоть так с вами побыть я хочу.