Кладбище росло, сколько я себя помню.

Сначала мы росли вместе с ним. Потом мой рост прекратился, а его – нет.

Мой внутренний мир, куда я без сомнений включала и квартиру, и множащихся птиц, – был торжеством энтропии, но мне отчего-то казалось, что кладбище с его окончательностью выступает на стороне порядка – по крайней мере на тех временных дистанциях, что обозримы невооружённым человеческим взглядом.

Пока я искала могилу, поняла, как ошибалась: то, что некогда считалось верной приметой на пути к знакомым могилам, заросло, согнулось, ушло в землю; было вытеснено новыми рядами могил и сетью заборов. В этом не было порядка, только покой.

Положив тюльпаны под камнем, я вспомнила, как раньше было принято отрывать бутоны от стеблей – чтобы ушлые старушки не собирали цветы и не перепродавали снова. А почему бы и нет? Если подумать, в этом даже есть что-то правильное: цветок накапливает память и эмоции нескольких живых людей. И самым везучим будет тот последний мертвец, которому этот цветок достанется на закате.

Сейчас было утро, но старушек с цветами у ворот кладбища теперь не найдёшь, так что букет я принесла с собой.

Вспомнила: мне было тогда лет пять или, может, семь. Мы с бабушкой лежали в темноте спальни и перешёптывались в ожидании прихода сна. Я сказала: когда вырасту, непременно уеду из города. Тогда эта идея была для меня совсем новой и неожиданной. Я любовалась ею, и со всех сторон она была хороша. К моему удивлению, бабушка не разделила мой восторг. Она спросила: а кто же будет ухаживать за моей могилой?

Сейчас я видела, что лучше всего за могилами ухаживает время. Оно вписывает их в ландшафт, засыпает листьями, прорастает сквозь них, украшает мхом и следами кошачьих лап. За свои услуги время берёт плату, без стеснения отъедая от материального мира всё лишнее по его, времени, представлениям.

Старики сидели на скамейке у ворот кладбища.

Они тоже были вписаны в ландшафт, так что я заметила их не сразу.

Оба были основательно объедены временем. Оно оставило от них совсем мало: сгорбленные фигуры (старик был побольше, старушка – поменьше), узловатые пальцы, беззубые улыбки, щёлочки глаз в окружении морщин. На нём была красивая шляпа, на ней – совершенно выдающийся красный берет, на котором устроился выводок галчат. Тут я заметила, что птицы были везде и птицы эти – не мои. Птицы были у них на плечах, на коленях, выглядывали из неряшливых карманов пальто. Деловито расхаживали по скамейке рядом с ними. Взлетали куда-то, кружились фигурной стаей, чтобы снова вернуться и рассесться вокруг.

Выблевав в мир достаточное количество пернатых тварей, волей-неволей начинаешь замечать их повсюду. Уставшая юная мама тянет за собой крошечного сына, и оба полны птиц, не умеющих найти выхода. Мрачная парочка за соседним столиком кафе: она полна воробьёв, внутри него клекочут вороны. Водитель троллейбуса, едва не сбив подростка, по самое горло наполняется сойками. Мне хотелось подходить к каждому и рассказывать про чудеса науки орнитологии, но я держалась.

Эти старики были другими. Они жили в мире со своими птицами.

До этого самого момента я не представляла, что можно и так.

Крошечная зарянка с жёлтой грудкой ознаменовала чувство, которое я не испытывала очень давно, – я полюбовалась ею и отпустила в небо.